|
13
Август-2008
…- Ну… присядем на дорожку? – спросила Федерика и улыбнулась. Она уже очень хорошо говорила по-русски, но продолжала смущаться.
- Присядем…
И они неловко, бочком уселись на краешки кресел, в которых провели столько расслабленных, уютных, домашних минут. Сегодня в патио у столика хозяйничали не они. Уложенные, готовые к отъезду вещи – сумки, чемодан, детская коляска, - тесно столпившись у столика, казались единым целым, выглядели властно, строго, торжественно, и Катя с Федерикой будто тайком и извиняясь позволили себе занять здесь немного места. На всём уже лежал отпечаток будущего опустения, обычного мира Федерики – мира одиночества, мира без друзей. Анджело, который тоже был сейчас здесь, отвезёт Катю в аэропорт и оттуда сразу же вернётся в Геную, где сейчас живёт.
Дети чувствовали перемену и тоже были притихшими. Аничетта, едва мать опустилась в кресло, сонно закрыла глаза; Аличе сидела на Катиных коленях тихо, прислонившись к ней.
- Неужели он сказал Андрею, что Аличе – его дочь? – тихо спросила Федерика, продолжая прерванный час назад, когда они заканчивали укладываться, разговор.
- Да. – Катя, надеявшаяся, что они больше не вернутся к этой теме, опустила голову.
- Но почему? Почему он не дождался твоего звонка?
- Не знаю… видимо, это был трудный разговор. И он был вынужден так сказать.
- Но ведь это нельзя так оставить! – с отчаянием проговорила Федерика. – Нужно ещё раз поговорить с Андреем, объяснить… Он не может так думать, это неправильно!
- Да. Неправильно, - эхом отозвалась Катя.
Они замолчали. Прошлое накрыло крылом - их, детей, патио, весь мир. У каждой было своё прошлое, и каждая сейчас ощущала его даже в кончиках пальцев. Человек не может состоять только из настоящего. Всё, что происходит, их мысли, поступки, дети, сидящие на коленях, - всё это следствие прошлого.
Катя была бледна. Тот страшный день, когда она сделала выбор, бледностью отпечатался на её лице, а два последующих только усугубили её. Всё запуталось, всё непоправимо изменилось. Эта их поездка, фотография – одна из немногих, которые вообще существовали, она не любила и всегда отказывалась фотографироваться! – всё это выглядело делом рук кого-то или чего-то, что было сильнее её, сильнее всего… И она даже не могла сетовать на неудачное стечение обстоятельств, они словно обязаны были сойтись в одной точке. И те же обстоятельства не давали Андрею узнать всё напрямую, как бы охраняя её тайну и помогая ей, но на самом деле – только вынуждая её сделать этот шаг самой. А она предчувствовала всё это и боялась не только слепых случайностей…
Эти ночи она плавала в поту, несмотря на кондиционер. То ей, как прежде, чудилось, что девочки её больше не будет с ней или что жизнь её будет сломана – как будто Зорькин сказал Андрею правду, то вставала перед глазами улыбка Андрея, его усталое, изменившееся лицо, и она чувствовала тепло, идущее изнутри, убивающее страх. Но потом, в быстрой смене страдания и облегчения снова выплывая из забытья, она вспоминала, как на самом деле поступил Коля, и тепло выходило из её тела, оседая на нём крупными каплями, стекающими ручейками, заливая ей глаза вместе с внезапно выступившими и тут же сохнущими слезами.
А ведь в тот вечер она уже была готова, принимая неизбежность. Коля… Невыносимо было сознавать, что фантом, которого она выдумала от начала до конца, продолжит жить в сознании Андрея ещё и как отец её дочери. Игра зашла слишком далеко. Слишком…
Это было так просто, а Коля долго не мог понять, почему она отказалась от его помощи. Если она не собирается больше иметь с Андреем ничего общего, почему Лисичка не может носить его фамилию?.. И как было объяснить ему, что такого предательства она не смогла бы в себе выносить, что в полудетской игре, которой она вынуждала Андрея на признание тогда, в другой, наивной жизни, она не может использовать - дочь?..
А ещё в те дни, первые дни жизни Аличе, она позабыла обо всём. Парила над своими горестями, размягчённая, счастливая. Сколько пустых разговоров пришлось ей вынести тогда со всех сторон… А она не могла объяснить им всем, что попросту ждёт его…
Октябрь-2006
…На холодном полу в тапочках стоять было зябко. Рядом стояли другие женщины – в таких же халатах, таких же тапочках. Вынужденные говорить громко, они невольно переходили на крик, словно заражаясь от соседок; передавали и принимали какие-то пакеты, банки, одежду – через стойку, ограждавшую от посетителей коридор, куда полулегально с пяти до семи пускали рожениц. Коля тоже что-то кричал, и Катя могла разобрать только некоторые слова.
…- Я всё узнал, это легче лёгкого! Я напишу заявление, только ты должна будешь пойти со мной и тоже написать – что ты не против…
От шума, криков, холода, ползущего от ног к сердцу, у неё кружилась голова. Она всё ещё не могла долго пробыть на ногах, оглушённая тем, что случилось с ней три дня назад. До последней минуты беременность казалась ей чем-то полуреальным, чем-то, что с нею никогда не могло произойти. Она помнила, как в детстве открылась ей тайна, связывающая мужчину и женщину, тайна жизни, тайна рождения – она помнила, как некоторое время с замирающим сердцем клала руку на округляющийся подростковый живот. Это была какая-то жуткая игра, которые бывают в детстве, когда человек открывает для себя мир, пока открытия не станут частью его самого, частью обычной жизни – и это тоже скоро прошло, и забылось, и держалось в крепкой тайне даже от себя самой. Пока не напомнило о себе той весной, когда она не могла поверить в беременность. И ещё долго не верила по-настоящему – даже решая все деловые вопросы, оплачивая пребывание в палате с ребёнком, оформляя продажу квартиры и организовывая переезд, - пока боль не выбила из неё это ощущение, ощущение ненастоящести, пока она не увидела Аличе, не почувствовала её запах, не дотронулась до неё.
Она смотрела на Аличе и думала: неужели у него по-другому. Неужели он не знает, не чувствует, что она уже есть. Он обязательно должен почувствовать, и захотеть её, захотеть её видеть, быть с ней. А тут Коля со своим предложением…
- Коля, я не буду этого делать! – попыталась она сказать громко, а получилось как-то слабо, странным голосом. Он быстро взглянул на девицу, которую зачем-то привёл с собой. С высоты своих метра восьмидесяти та что-то обронила ему, и он посмотрел на Катю укоризненно, раздражённо.
- Ну, почему ты отказываешься? – горячо и обиженно проговорил он, решительно растолкав соседей и пробившись к самой стойке. Он всё так хорошо придумал…
- Коля, не будем сейчас говорить об этом, хорошо? Спасибо тебе, но… Но всё останется так, как я решила. У Алисы будет моя фамилия, папино отчество. Я пойду… - Она скользнула взглядом по его пассии, покорно ожидающей его в толпе, и воспользовалась случаем, чтобы на другой ноте закончить разговор. – Колька, зачем ты её притащил сюда? Ну, почему ты такой глупый? Разве ты не видишь, чем для нас всё это заканчивается?
- Ты ничего не знаешь, - тут же насупился Зорькин. – Яна серьёзная девушка. И, между прочим, у неё уже есть ребёнок – сузив глаза, съязвил он. – Готовый. – Катя усмехнулась. – Ей тоже непросто, она с ним в Москве одна. Наняла няню, работает у нас в банке… - Ну, хорошо, хорошо, - почувствовав новый приступ головокружения, устало сказала Катя. – Пусть у тебя всё будет хорошо… всё будет. Я пойду, звони мне. Послезавтра приезжай с родителями, приедешь?
- Куда ж я денусь… Надо же роль «жениха» до конца отрабатывать…
- Не выдумывай, забудь об этом. Ну, пока…
И, улыбнувшись ему на прощание, она выпала из толпы по свою сторону стойки и побрела по коридору. Сегодня утром ей уже пришлось выдержать подобный разговор – с вернувшейся из-за границы и поздравившей её Юлианой. А чуть позже, по телефону, - с мамой. Они твердили, что ей нужно найти мужчину, чтобы он стал для Аличе настоящим отцом. А она знала, что никаких мужчин в её жизни больше не будет. И отец у Аличе один. Только он ничего не хочет знать о ней… Задержавшись на мгновение у двери палаты, она вдруг почувствовала себя очень одинокой и расплакалась.
Совсем недавно, перед самыми родами, она подписала договор о покупке дома, они переехали наконец. И уже тогда появилось необъяснимое предчувствие, что Андрей найдёт её. Преследовало странное ощущение его близости, как будто в это самое время он думал и скучал по ней. И впервые она не стала прогонять этих слепушек, так жестоко предавших её, - веру, надежду – не которых когда-то держалась её глупая любовь. Ведь так бывает – человек не может жить с чувством, что обидел кого-то и не попросил прощения. У него могут быть жена, ребёнок, у него может быть совсем другая, своя, отдельная жизнь. Но тот, кого он обидел, тоже ведь не умер. Живёт себе где-то, выбирается из-под своих руин. Коля сказал, что летом у Андрея был «побитый вид». Он как будто расстроился, что она не хочет сохранить «Ника-моду»… Но так и не пришёл, не позвонил. Наверное, она не нужна ему живая, ему легче оставить всё в себе.
…Это короткое время, время её размягчения вскоре осталось позади. Она крепла, растила дочку, занималась бытовыми проблемами – кормление, прививки, прогулки, бесконечный ремонт, - и постепенно снова вспоминала всё. Он ничего не чувствует. Он не умеет. Он даже себе правды не говорит. Скажут, что это беда его, что он «беды своей не понимает» - но ведь это для них, других, беда, потому что они понимают. А если он - не понимает, то это вовсе и не беда?.. Она не просто живая не нужна ему, она ему вообще не нужна. А у неё есть Аличе, чтобы не чувствовать нужным его…
Август-2008
…- Бери свой отчёт, если ещё поймёшь там что-нибудь. – Малиновский плюхнул на стол светло-зелёную папку и сам с размаху уселся в кресло. – Продажи стабильны, в новых точках тоже. По размерам вся статистика… И ещё, забыл совсем: Зорькин женат.
Андрей поднял голову. Уже не просто в сетке редких лопнувших сосудов – сплошь кровью налитый, блуждающий взгляд. Роман намеренно произнёс всё это на одной ноте, но сейчас, увидев эти глаза, менявшиеся, судя по всему, с каждым новым глотком, не был уверен, что Андрей вообще его услышал.
- Андрей…
- Я тебя просил ничего мне не говорить? – вдруг хрипло проговорил Андрей, и Роман вздрогнул: услышал…
- Ну, просил. Но это же меняет кое-что, нет?
- Что это меняет? Что вообще можно изменить? – Голос становился всё глуше. – Ты заявляешься, сообщаешь, что они женаты, и говоришь, что это всё меняет? Малиновский, я убью тебя…
- Андрей, Андрей!.. – Роман уже не на шутку отклонился назад от шалой нетвёрдой руки; интересно, что бы он сделал? Ударил бы его на самом деле? – Кто это – «они» - женаты? Я этого не сказал, я сказал: Зорькин женат…
И, уже не давая ему времени, выложил всё, что узнал: ещё зимой 2007-го Зорькин женился. И не на Кате… Яна Барковская, бывшая моделька, не сумевшая пробиться, работает в банке «Москва-Сити» - вместе с мужем… И ребёнок у неё есть. Мальчик, три года. И они все зарегистрированы на Авдеенко.
- А теперь, Жданов, сложи два и два и сообрази, кому он этот злосчастный велосипед покупал…
Он с изумлением замолчал: Андрей отмахнулся и в очередной раз свернул крышку с бутылки, так, что она отлетела к двери в каморку. Услышанное не умещалось в его давно нетрезвой голове. А если это правда, то всё равно не имеет значения – Лиля ясно сказала, он от Пушкарёвых не вылезает! Игрушки возит!..
- Слушай, да очнись ты уже наконец! Совсем свихнулся на своём Зорькине, скоро в психушку попадёшь!.. Ну, раз ты такой упёртый, ещё кое-что тебе расскажу. Может, протрезвеешь наконец… Девочка у Пушкарёвой в октябре родилась. Понимаешь, к чему я, или опять разжевать? Ты же вроде бы спал с ней как раз около Нового года? Тебе в голову не приходило…
- Нет, - Андрей резко поднялся, задев край тяжеленного стола и сдвинув его. Виски расплескалось, а Андрей, увидев это, ещё и ещё раз ударил кулаком по столу, пока прыгающий стакан не завалился набок, не покатился и не застыл, остановленный подставкой для бумаг. Светло-коричневая струйка заливала папку, которую принёс Роман... Андрей остался стоять, уперев кулаки, нависая над столом. – Как ты не понимаешь, что она не могла от меня родить, не захотела бы?! Она ненавидит меня, Малиновский, я теперь понимаю всё!.. Ты знаешь, что она сказала мне однажды той зимой? – Он снова поднял на него глаза, и Малиновскому показалось, что воздух между ними задрожал. Медленная улыбка страдания неузнаваемо искажала лицо Андрея. – Что она никогда не врёт – воспитание не позволяет. И тут же добавила, что спит с нами обоими. Любит нас… - Внезапный раскат хохота заставил Романа сжаться в своём кресле. – Как ты думаешь, если она пошла на то, чтобы иметь ребёнка, - то от кого из нас? После того, что узнала?.. Ты не забывай, она твой шедевр на следующий день после того, как… после того, как мы были вместе, прочитала. Ты вспомни, как она вела себя тогда, как вела себя сейчас… Только такой осёл, как я, мог на что-то надеяться… Она не хочет меня и не хочет ничего моего. Я мёртвый. Меня нет! Я умер, Малиновский!..
- Да подожди ты… Ты думаешь… ты всё-таки думаешь, что она мутила с Зорькиным?
- А что мне ещё сейчас думать, Ромка? – Всё та же улыбка исказила его лицо. Роман невольно отвернулся. – Тогда я не поверил ей, не поверил ни одному её слову, думал, она это нарочно, чтобы позлить меня, из-за Киры… Я же верил, что она меня любит! А теперь… теперь я знаю, что после твоей инструкции она возненавидела меня… говоришь, Зорькин не женился и ребёнка не признал? Ну, это их дела, это её жизнь и её проблемы, а меня в них нет, ты понимаешь, Малиновский, а ведь я тебе это с самого начала говорил… Потому что я сволочь, потому что недостоин…
Он внезапно ослабел и, побледнев, рухнул обратно в кресло. Роман попытался забрать бутылку, но Андрей схватил её одной рукой, а второй отмахнулся прощальным жестом… но тут же вновь придвинулся к нему и, собирая его рубашку на груди в горячий и неумолимый плен ладони, зашептал, обдавая Романа пьяным дыханьем:
- Мне птица снится, Малиновский… Садится на плечо и сидит… Не двигается… И я не понимаю, то ли это у неё перья от ветра шевелятся, то ли мои волосы от страха… - И вдруг его лицо снова изменилось, стало озлобившимся и, оттолкнув Романа вместе с тем, что когда-то было его рубашкой, выкрикнул: - Уходи, видеть никого не могу. Не трогайте меня, не надо мне ни уговоров, ни жалости. Я сейчас домой поеду, и попробуй только звонить мне…
Роман поднялся и пошёл к двери. Всё это переставало нравиться ему. Пойди-разберись, это только пьяный бред и Жданову просто нужно время, чтобы всё осознать, или он уже осознал – и пьёт поэтому… Вот то-то и страшно, что похоже на второе. Всё это время Роман пытался отзеркалить ситуацию со всех сторон, не в силах видеть, как расклеивается Андрей. Предположил даже, что девочка от него, - но в последнюю минуту остановился, не хватило духу произнести. А Андрей, оказывается, и сам думал об этом и всё уже для себя решил… Узнав о Зорькине, он как будто утонул, но надежда за волосы тащила его на поверхность. А там ещё страшнее, там солнце в глаза бьёт, - и он, спасаясь, опять вглубь заныривает. Боится поверить, боится, что дело не в Зорькине, а в нём. Не просто же так Пушкарёва дочь от него прятала…
Он обернулся: Андрей сидел, положив голову на стол, и бормотал что-то тихо, настойчиво, самому себе, но всё ещё обращаясь к нему.
- Она завтра приезжает… я увижу её… сидит на своём стуле, ногу подожмёт под себя, как маленькая… трогательная… потягивается, спина у неё устаёт… я уйду, не смогу её видеть… боюсь… я её хочу… а она меня не хочет, Малиновский…
Роман вышел в приёмную и, закрыв за собой дверь, сказал испуганной уже который день Ларисе:
- Лариса, ни с кем его не соединяйте, никого не впускайте. Я сейчас возьму свои вещи и вернусь, отвезу его домой…
Лариса, вытирая внезапные слёзы, часто-часто закивала. Роман, улыбнувшись, тоже кивнул ей, чтобы подбодрить, и вышел из приёмной. На душе у него впервые в жизни было тяжело, и он чувствовал это. И уже совсем не был уверен, что не «чувствует душу».
***
…Порыв ветра, нехолодного, но привязчивого, в который раз налетел на дом, попробовал на стойкость. Стены надёжно защищали патио; находящиеся во дворике только слышали шум ветра, видели ожившие, заволновавшиеся верхушки деревьев. Анджело проговорил вполголоса:
- Это страшно, наверное. Узнать такое…
Женщины повернулись к нему.
- Ты о чём, Анджелино? – спросила жена.
- Кроме радости, есть ещё много всего, - он сдержанно пожал плечами. - У него положение трудное. Чувствовать себя подонком, недостойным знать о собственной дочери… Не хотел бы я оказаться на его месте. Ни один мужчина бы не хотел.
Катя долго смотрела на него. Федерика пожала ей руку, но ничего не сказала. Конечно, Анджело был прав. Это известие может оставить глубокий след, но ведь речь идёт об Андрее Жданове… Вполне возможно, он даже не посмотрит на дочь, как когда-то не обращал внимания на неё. Вполне возможно, это их он сочтёт недостойными…
Поняв, о чём она думает, Анджело встретился с ней глазами и покачал головой:
- Зачем тогда он разыскивал твоего Николо? Он хочет знать. Боится, конечно… Нормальная реакция нормального человека.
…Самый лучший выход – уехать. Она хотела сделать это сразу, и необходимо это сделать теперь. Освободить Андрея от себя и Аличе, ничего ему не навязывать, облегчить решение. Сказать – и уехать.
Коля прав, в стене, к которой она оказалась прижатой, всего две двери, и она выбрала одну из них. Но, войдя в неё, можно войти и в следующую.
…Вбежать… И бежать ещё... И каждая новая дверь в этой анфиладе так и не будет захлопываться за ней… А на той, другой, двери, от которой она отказалась благородно, - железный замок…
…- Катя, ты всегда можешь рассчитывать на нашу помощь, - по пути в аэропорт её глаза снова встретились с глазами Анджело в зеркале заднего вида. – Синьор Сеньджо говорил мне, что хотел бы видеть тебя в здешнем фонде. Мы с Федерикой были бы очень рады. Ей не было бы так одиноко.
- Честно говоря, я бы предпочла, чтобы от одиночества её спасала не я, - осмелилась она впервые заговорить об их разрыве. – Мне очень жаль, Анджело. Вы оба стали мне очень дороги.
Он ничего не ответил. Его большие загорелые руки уверенно вели машину, ярко-голубые глаза из-под густых чёрных бровей и ресниц смотрели на дорогу. Не считая внешности, Анджело не был типичным итальянцем. Он был сдержан и неразговорчив иногда до нелюбезности, был чуточку насмешлив и очень умён.
Катя погладила спящую Аличе по голове. Тень от придорожных деревьев упала на её лицо. Девочка поморщилась и улыбнулась.
Вы оба мне очень дороги…
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Но, как говорится, пути назад уже нет... 
И к Катьке бы уже со своими эмоциями сам явился. 
беный Андрюха. Ваще разучился думать от своего вискаря.
