|
6
Июль-2008
…Отец постарел. Андрей не видел его несколько месяцев и ещё в Лондоне отметил: сдал отец. Но прогнал это пронзительное ощущение, не понравившееся ему. Сейчас, сидя напротив него в своём кабинете в расслабленной, тихой беседе и уже свыкнувшись, говорил себе спокойно: постарел. Он помнил его сильные жилистые руки, помогающие ему, мальчику, тянуть рыбу из реки. Все уловы, когда отец приезжал на дачу из Москвы и изредка появлялся на глинистом берегу Оки, были счастливыми.
Сейчас эти руки были морщинистыми, это были руки старика, старше лица, старше его самого. И Андрей всё глаз не мог оторвать от этих рук, и мысль, глупая и грустная мысль, камертоном стучала в мозгу: как бы он хотел, чтобы Артём когда-нибудь вот так же, нежно и с сожалением, посмотрел на его постаревшие руки. Но для этого нужно будет как минимум помогать ему на рыбалке…
У отца было хорошее настроение. В Лондоне Андрей удивился, не почувствовав обычного напряжения, и по пути назад, бок о бок в самолёте, им было тепло. И теперь, когда он рассказал ему всё, что знал об интересе американцев, он ощущал то же самое. Может, пришло время, и он вознаграждён за своё терпение, за ожидание… или просто сам стал старше и научился жить без оглядки.
…- Я сказал ему, что это бред, и отправил!
- Разумеется, - кивнул Павел. – Но я не понимаю, почему такой интерес именно к «Зималетто»…
- Ты с Александром не виделся? – после паузы осторожно спросил Андрей.
- Нет ещё. – Глаза отца тоже были выцветшими. – А что?
- Так, ничего. Есть у меня одно предположение, но, пока не проверю, говорить не хочу. – И, снова помолчав, Андрей добавил решительно и насмешливо: - Он хочет ставить вопрос о слиянии на совете акционеров!
Павел долго молчал. И следующее движение сразу сделало его моложе: он откинулся на спинку стула и заложил руки в карманы. Андрей понял, что этой осанке никакие годы не страшны.
- Да, неприятно… Как ты думаешь, чем это вызвано?
- Я ещё не понял. Думаю. Когда будет что сказать, сразу же позвоню тебе. И начну готовить докладную для совета: народ волнуется, надо успокоить…
- Договорились. – И, осенённый какой-то новой мыслью,
Жданов-старший слегка наклонился вперёд: - А что, если мне поговорить с этим Торнтоном? Честно говоря, не хочется пускать всё это на самотёк.
Улыбка сбежала с лица Андрея.
- Конечно, ты можешь поговорить с ним. – И, открыв ящик стола, он положил перед отцом визитку: - Хоть сейчас.
Павел задумчиво вертел в руках карточку.
- Какие-то игры. Ничего не бывает просто так…
Андрей кивнул.
- Конечно. И об этом тоже будет в докладной записке, которую я составлю.
- Ну, а Саша? – вернулся Павел к неприятной теме. – Что ещё он говорил?
Андрей посмотрел на него. Не скажет сам – Воропаев представит положение «Зималетто» в таком свете, что отцу будет впору фирму распускать.
- Ничего нового, - он пожал плечами. – Брюзжит, ноет… Движения вперёд нет, застой… Ожидания на пробную коллекцию не оправдались…
Всё так же задумчиво отец усмехнулся.
- Он и прав, и не прав. Сам-то ты как думаешь?
- Я согласен с тобой. С одной стороны, некоторый простой, только удерживаем позиции. С другой – постоянно проводится разработка новых идей. Ничего толкового нет пока, вот и кажется, что стоим на месте.
Павел неопределённо то ли покачал, то ли покивал головой и, вынув руку из кармана, предупредительно тряхнул пальцем:
- И всё-таки причины неудачи не мешает изучить.
Обычный для него, родной жест. Когда-то Андрею становилось от него не по себе.
- Не мешает. Я уже дал распоряжение Белецкому.
Андрей не лгал: утром, перед вылетом из Лондона, он действительно позвонил финансовому директору и попросил его заняться детальным разбором. Он чувствовал, что отец сделает акцент на той коллекции; к тому же, может быть, удастся выудить из отчёта что-то дельное, то, что поможет избежать подобных неудач в дальнейшем. Это было знакомо: после изучения документов приходили в голову новые идеи или нестандартные решения старых.
Отец улыбнулся, и Андрей расслабленно вздохнул. Правда, уже больше по старой памяти. Ощущение того, что он высвободился наконец, крепло.
- Ну, ждём вас в субботу у себя, - поднимаясь, сказал отец. – Надеюсь, в эту субботу тебе ничто не помешает?
Намёк был ясен, по выходным он редко бывал у родителей. Только в будние дни по вечерам, когда Кира и Артём сидели дома.
Андрей закусил губу, с сомнением глядя на него. Эта новость посерьёзней Воропаева будет. Но он принял решение, и чем раньше все узнают, тем лучше.
- Пап, я не приеду. То есть… с Кирой не приеду.
- В чём дело? – Теперь, когда он обошёл стол и встал рядом с отцом, его голубые глаза казались совсем, совсем блеклыми. И строгое выражение в них больше не пугало.
- Я ухожу от Киры, мы больше не будем жить вместе.
- Андрей!.. – Отец в досаде отступил на несколько шагов. – Опять мальчишество…
- Нет. Зрелый поступок. У нас с Кирой не могло быть будущего. Мальчишеством было этого не понимать.
- А Артём? У него тоже не будет будущего? Что ты говоришь, Андрей?
- Артём здесь ни при чём. У него будет всё, ты сам знаешь. Но если родителям невыносимо жить друг с другом, ребёнку только хуже от этого. Разве нет?
Павел не нашёл, что ответить. Недовольное, даже возмущённое выражение на лице сменилось тихим недоумением, в глубине которого – сознание, что Андрей прав.
- Мне не понравилось, как она выглядела, когда приезжала к нам, - сухо сказал он, не глядя на сына.
- Вот именно, - кивнул Андрей. – И становится только хуже. Я устал мучить её и хочу отпустить.
Отец удивлённо взглянул на него.
- Вот как ты ставишь вопрос…
- Да. И так тоже.
Когда отец ушёл, он ещё просмотрел сводки с производства за прошедший день, позвонил Малиновскому с вопросом, выяснил ли он то, о чём просил, узнал, что пока нет, и, сказав удивлённой (за окнами ещё светло) секретарше, что будет дома, поехал домой.
***
…- Нет, ты не посмеешь. – У Киры было такое лицо, словно он её ударил. Ужас в глазах, боль, как от пощёчины. Он растерянно смотрел на неё.
- Кира…
- Ты не посмеешь! Ты опять бросаешь меня, опять предаёшь? Тебе не надоело? Андрей, тебе не надоело издеваться надо мной? Теперь ещё и над Артёмом…
Её голос сорвался, и она бросилась в спальню. Не закрывая двери, ожидаемо рухнула на кровать и закрыла лицо руками. В нерешительности он постоял немного в холле и пошёл в гостиную. И тоже не закрыл дверь, хотя звук её слёз был невыносим.
Опустился на диван, нахмурившись и строго глядя перед собой. Что он упустил? Вернее будет сказать - на что надеялся… Так подготовился, подобрал такие слова, что она не могла не понять, не почувствовать. Да что нового-то? Он и сказал всё это так легко, сходу, потому что и она знала правду. И всё-таки отреагировала так, как будто он сказал что-то из рук вон выходящее, что-то, о чём она и догадаться не могла…
Он набрал на мобильном номер Адели.
- Адель, когда вы собираетесь вернуться?
- Не знаю, Андрей Палыч, - растерялась няня: он звонил ей нечасто, - ещё полчасика, думала, погуляем, а потом домой…
- Задержитесь ещё немного, хорошо? – Он взглянул на часы. – Приходите в восемь. Всё равно Артёму ужинать не раньше половины девятого.
- Да, да, конечно…
Эта пожилая немка забавляла его. Когда-то он не выдержал и спросил её, безупречно говорящую по-русски: «Адель, почему вы Адель?», - и она ответила: «Родители чтили устои». Он чуть не поперхнулся своим чаем, который в ту минуту пил.
- Устои? Вы хотите сказать, в вашем роду были немцы?
- Не были, а есть, Андрей Палыч. И отец, и мать - выходцы из немецких семей, давно поселившихся в России. Конечно, из тех, что уцелели после всех войн и чисток, - уточнила она.
Он неожиданно заинтересовался, и она с удовольствием привела его к себе в комнату, показала старые альбомы и даже карту с родословной - один из умельцев диаспоры сооружал всем, кто изъявлял такое желание. И с Германией у них были связи, несколько раз в год Адель ездила к своим немецким родственникам, ну, или тем, кого считала таковыми (Андрей не очень верил во все эти изыскания). Она закончила в своё время университет дружбы народов и верила в дружбу народов, при этом обожала русскую литературу, была одинока, млела от маленьких детей и в конце концов получила второе, педагогическое, образование. Последним в череде её воспитанников был Артём Жданов – и вообще последний, говорила Адель. После того, как мальчика отдадут в гимназию, Адель удалится на покой. Но и Кира, и Андрей надеялись, что это произойдёт как можно позже. Адель была единственным человеком в ближнем окружении Артёма, не носящим фамилию Ждановых, а следовательно, единственной, к кому Кира не ревновала сына…
…Он снова появился перед женой, не входя и просто ожидая, когда она поднимет голову. Но она ничего не предпринимала. Она словно застыла в напряжении, продолжая крепко прижимать ладони к лицу.
- Кир, ну давай поговорим. Ты же понимаешь, что это только дело времени. Если мы решим, я сниму квартиру и перевезу туда вещи. Буду приезжать каждый день; в выходные; буду возить вас к родителям, когда они переедут в Москву. Недолго уже осталось, и мама будет поближе к тебе. Ну, разве это всё не к лучшему? И другой человек, возможно…
Он не договорил, потому что она ещё крепче прижала к глазам руки и в отчаянии замотала головой. Она говорила что-то, но он не понимал.
- Что? Что ты говоришь?
- Уйди… Я не могу тебя видеть… Ты мне противен… что ты сделал со мной?.. – Она подняла к нему красное, заплаканное лицо, и у обоих возникло ощущение дежа вю. И обоим стало не по себе, именно от этого редкого единения, потому что только в такие минуты – минуты сознания краха – они понимали друг друга. Вот в чём они понимали друг друга! Существовало ли лучшее доказательство?..
Но теперь, похоже, она имела в виду нечто другое. Не болезнь, не раненое состояние… Что-то психологическое, тяжёлое, болезнь души… Андрей поморщился от сострадания и, войдя в гостиную, сел на диван. Двери были открыты, и два человека, разделённые стеной, сидели в одинаковых позах и думали об одном и том же. И только единственная в квартире плотно закрытая дверь, на которой резвился Колобок, и Золушка танцевала, и пастух пел свою вечную песню, не впускала это тайное горе, изолировала комнату от него. А может быть, им только хотелось так думать…
Кира подползла к подушке и, свернувшись калачиком, легла. Глаза были широко открыты. Что она наделала? Почему? Когда это проклятое, вечно уязвляемое Андреем самолюбие перестанет мучить её? Что она скажет Виталию, как объяснит, что в ответ на предложение разойтись снова закатила мужу истерику? Как объяснить это желание быть первой, отомстить, почувствовать его наконец по-настоящему побеждённым?..
Оказывается, она хотела быть первой. Предвкушала ту секунду, когда станет первой и увидит его лицо! Но он опередил её, и она не могла сказать: да, хорошо, я и сама хотела. Уходи, а я спокойно закрою дверь.
Как будто ничего и не было. Такое цивилизованное расставание. И в журналах появятся их счастливые фотографии: муж и жена Ждановы расходятся, но не перестают быть друзьями. Друзьями? Когда-то она уже предлагала ему стать друзьями… А в груди росла и плотнела невидимая угроза… От друзей не бывает детей.
Веки медленно закрылись, и взгляд снова устремился внутрь, в прошлое…
Март-2006
…- Значит, мне нужен ребёнок? – нервно рассмеялась она, глядя на Риту Мащенкову, гинеколога, у которой наблюдалась уже несколько лет.
Та шутку не поддержала. Из-под тяжеловатых, никогда принципиально не знавших выщипывания бровей продолжала смотреть на неё.
- Не смешно, Кирюш. Гадкая вещь, между прочим, мастопатия. Я тебе ещё когда говорила – рожай… Ты вот тоже смеялась. До стресса досмеялась… Ну, теперь-то уж всё, я надеюсь? Время пришло? Имей в виду: я к твоей свадьбе такое платье купила, которое только туда надеть и смогу. Ты же знаешь, я на мелочи не размениваюсь…
Кира бросила на неё встревоженный и подозрительный взгляд.
- А с чего ты решила, что не сможешь надеть?
Рита отвела глаза, постучала по столу ручкой.
- Видела Шестикову… А она – Андрея. В баре. Вчера… Преинтереснейшее зрелище, говорят, было…
Кира покраснела. Откровенно, густо, некрасиво. Она так хотела засмеяться и отмести все домыслы. Не смогла…
Рита вздохнула.
- Да ладно, Кир, ну менЯ ты тоже в разных ситуациях видела… Мало ли что бывает? И что Андрей не ангел, я тоже знаю. Так же, как и ты. Подумаешь, поругались. Ну, напортачил чего-то, но ты же его сто раз прощала? И в сто первый простишь…
Придя в себя, Кира вдруг еле заметно улыбнулась и, заложив прядку за ухо, покачала головой.
- Нет, Рит. Не прощу. И даже не в прощении дело, а… в этом больше нет смысла. Я отпустила его. Мне всё равно.
- Не поверю ни-ког-да…
- Придётся…
Таким образом, кроме направления на более детальное обследование, она получила вполне медицинскую, как утверждала Рита, рекомендацию: выйти замуж и родить ребёнка. Здорового как минимум и счастливого как максимум. Идя по коридору клиники, Кира пыталась разобраться в этой узкоспециальной терминологии…
И всё вроде было хорошо, и она даже улыбалась. Но, придя домой и едва скинув туфли, прислонилась к стене, тут же, в прихожей, и горько расплакалась. Больше унизить её было нельзя. Своевременная рекомендация, ничего не скажешь. Именно сейчас!.. Она ущербная, она наказана… И как смешно и жалко теперь её горделивое торжество - от того, что удалось наконец справиться с собой…
Позвонила Клочкова, но Кира не обрадовалась ей. В последние дни было совсем не так, как сразу, когда она будто на Марсе оказалась и к ней не было доступа. Звонили Маргарита, Вика, брат и даже Павел; все они занимались одним и тем же: звали её обратно. Но она ничего не хотела им объяснять, потому что им была нужна не она. Поборов свою гордыню, Маргарита осторожно выясняла, не собирается ли она претворить свою угрозу в жизнь, и пока не могла со спокойной совестью жалеть несостоявшуюся невестку; Саше она твёрдо сказала, что её размолвка с Андреем временна и ему не о чем беспокоиться. Ей нужно было время, чтобы осуществить задуманное. Уехать на месяц или два. Исчезнуть, оторваться от гравитационного поля, от притяжения, которым, хотела она или нет, все эти люди держали её. То, что Андрей не любит её, очевидно, и врать себе она больше не хочет. Хочет жить набело, только на чистовик.
И тут - это ощущение ущербности после посещения врача. Она сама себе казалась грязной, и, нетерпеливо спроваживая телефонную Вику, принялась раздеваться, чтобы принять душ. Там, под струями, она подумает, что делать; в конце концов, Ритка сказала, что в любом случае ей выпишут гормональные препараты, и эта болезненная тяжесть в груди ослабнет, и чувство стыда и страха вместе с ней…
…Она так отвыкла от звука дверного звонка, к ней так давно никто не приходил. Собственно, к ней редко вообще кто-нибудь, кроме Андрея, приходил, и этот мелодичный, но требовательный звук олицетворял для неё всё, что она чувствовала, открывая Андрею дверь.
И теперь было так же, и уже у двери, отворачивая чуть дрожащими пальцами тумблер замка, она спросила себя, что же будет делать теперь, когда все эти чувства – если не обман, то прошлое…
Июль-2008
…В холле что-то звякнуло, и он услышал густой, будто затягивающий в трубу звук. Пришлось снова подниматься и снова выходить в холл: окно, распахнутое в нише в глубине холла, у коридорчика, ведущего на кухню и в столовую, свободно «гуляло» под усилившимся ветром. Андрей крепко прикрутил ручку и, дёрнув бусами жалюзи, закрыл окно. На улицу их проблемам тоже незачем просачиваться…
В гостиной зазвонил мобильный. Мельком заглянув в спальню и увидев, что Кира лежит ничком на кровати, закрыв глаза, он вошёл в гостиную и посмотрел на экран. Звонил Малиновский.
- Ты что-нибудь о фонде «Подари семью» слышал?
- Нет… А что это?
- Деревня… стыдно, господин бизнесмен. А ведь целая программа разработана, и лично небезызвестной вам Екатериной Валерьевной Пушкарёвой… «Шанс - мой и твой» называется. Взаимовыгодное сотрудничество бизнеса и общественных организаций…
- Ром, я тебя прошу, об этом потом, я плохо усваиваю. О главном давай.
- Это о чём, интересно? Вообще-то на данный момент это и есть главное, - обиделся Малиновский. – Нет у Катеньки никакой фирмы, я чётко проверил. А вот в том, что у Виноградовой работает, не соврала. Говорят, Юлиана совсем в чёрном теле её держит, загоняла девочку… Но Катя у неё только этой программой занимается, редко когда другую работу выполняет, вроде раскрутки певицы или ещё чего. Но главное – эта программа, ты знаешь, я тут столько раскопал…
…Секретарша, шоколадка, плавные гипнотизирующие движения Малиновского… Картинка моментально вспыхнула в мозгу.
- Ром, ты там поосторожней, хорошо? И всё-таки давай позже об этом, нет у меня возможности сейчас разговаривать. Ты выяснил, где она живёт?
- Нет пока, как раз сейчас этим занимаюсь. Как позвонят – сообщу.
- Позвонят? – насторожился Андрей. – Малина, я просил тебя всё делать самому…
- Да ты не волнуйся, это же наша Ульянка, свой человек…
Ульяна – помощница Малиновского, действительно «свой человек», «свой парень». Девица с такой определённой системой ценностей, что надёжней защитить себя от Романа Малиновского представительнице женского пола было невозможно. Может, поэтому они так сработались и ничем не омрачаемая дружба приносила щедрые плоды.
- Кстати, ты знаешь, как она узнала, что ты летишь в Лондон? – смеясь, продолжал Малиновский. - В девять часов был звонок твоей Ларисе – от некоего господина Золотницкого. Знаешь такого?
- Нет, - усмехнулся Андрей.
- Ну, ещё бы… Зорькин, что ли? Или ещё какой… друг? Ну, неважно, главное, что Лариса, как и положено, сообщила, что у тебя день занят, потому что ты в Лондон улетаешь… Трубочку быстренько положили. Остальное, думаю, понятно. Подсуетились, устроили случайную встречу…
- За-чем? – с нажимом, нахмурившись, сказал Андрей.
- Ну, кто ж тебе ответит… Пыль в глаза пустить, усыпить бдительность. Мало ли какие тараканы у неё в голове. Она же у нас девочка непростая, захотелось убедить тебя, что у неё всё в шоколаде…
- И на это угрохала кучу денег и полдня? Нет, Малиновский…
- Ну, а что тогда? Если хочешь, можно посерьёзней ищеек подключить…
- Нет, - снова нахмурился Андрей. – Пока нет. Если что-то ещё узнаешь, звони…
Он постоял в задумчивости с телефоном в руке, но звуки из соседней комнаты отвлекли. Кира тихонько всхлипывала. Чувствуя, как, несмотря на все усилия, нетерпение закипает внутри, он подошёл к окну. То, чем он жил последнее время, что захватывало его всё больше, отнимало время и смысл у всего остального.
Но «остальное» - это тоже его жизнь, причём навсегда. Как бы ему хотелось обнять Киру, расстаться по-хорошему. Когда-то она была готова к этому, но тогда потерялся он…
Март-2006
…Он потерялся совсем. Блуждал, как ослепший, среди своих миров, невидимых теперь, недоступных. Он мысленно натыкался на них – Кира окатывала холодом, но в то же время привязывала к себе, Катя… С Катей было странно. Она продолжала жить внутри, но вовне её не было. Та, что была вовне, даже не узнала бы его. Не было больше паролей, кодовых слов. «Зималетто», «Ника-мода», совет директоров… Все эти ключи она отдала ему – без права передачи. И он больше не мог ими открывать её, а другого пароля не было или он не знал его.
Продолжать эти отношения – нет.
Забыть, вычеркнуть из памяти – как?
…Мать давила всё больше, отец, убедившись, что с обеими связями покончено, молча наблюдал. Выпив достаточно для того, чтобы не бояться подобной мысли, Андрей усмехался мрачно: он терпеливый, он подождёт. Подождёт, пока и отец придёт к нему на поклон. Родители прекрасно сознают, что только он может Кирино решение отменить. И Маргарита даром времени не теряла: и уговорами, и лаской, и повышенным тоном требовала «разобраться». Ну, то есть к Кире вернуться, уговорить оставить всё, как есть. Жениться!.. Кулак с зажатым в нём стаканом грохался на стойку, виски расплёскивалось, на скулах гуляли желваки.
…А потом ночь, и жажда, и снова виски, не приносящее уже ничего, кроме временного физического облегчения. Уехать к чёртовой матери, послать подальше эту фирму с её акциями и всем остальным. И пусть «разбираются» сами…
В один прекрасный день (уже наступил март, хрусткая снежная каша разъедала резину на колёсах, и по похмельным утрам пели птицы) он вошёл в Кирин кабинет, чтобы взять кое-что, и взгляд внезапно наткнулся на свечи. Прозрачная упаковка, перевязанная бледно-голубой лентой, лежала на виду. Там, где Кира оставила её, принимая у себя Павла после примерки платья… Эта упаковка как-то странно подействовала на него, он стоял и смотрел, словно это была сама Кира, безмолвная, но вопрошающая. Как-то особенно отчётливо почувствовалось: он перестаёт быть человеком, если даже не попытался сказать ей «прости».
Когда он вышел, Милко чуть ли не за грудки ухватил: в конце концов, они заберут платье или нет?! Милко так стАрался, столько вдохнОвенья… Андрей не нашёл в себе сил спорить, молча подождал, пока упакуют платье, положил в багажник и увёз. Здание, где оно родилось, не принесло ему удачи.
…Кира открыла и сразу же ушла. С огромным чёрным полиэтиленом в руке, словно неся какое-то не живое больше существо, он растерянно последовал за ней.
- Я звонил, заходил, ждал… Тебя не было. Ты машину не заметила?
- Нет. Я была у врача, а потом принимала душ.
- У врача? У тебя что-то случилось?
- Нет, - она резко обернулась и внушительно посмотрела на него. – У меня всё хорошо.
- А у меня нет, - вдруг сказал он и тяжело опустился на пуфик. – У меня всё плохо.
Он продолжал сидеть на низком пуфике, держа платье на весу, и она невольно протянула руку, чтобы забрать его. Андрей некоторое время удерживал его, словно не отдавая себе отчёта, что делает. Кира с удивлением смотрела на него, потом убрала платье в шкаф и повернулась.
- Андрей, зачем ты пришёл?
- Привёз платье. Понял, что должен сказать: «Зималетто» тоже плохо. Без тебя… Твой кабинет пуст, и это жутко. Если бы ты вернулась и вдохнула в него всё, что в нём было раньше…
- Если ты пришёл уговаривать меня, скажу сразу: это бесполезно, - равнодушно сказала Кира. – Я не вернусь.
Он поднял на неё глаза, и какое-то время они смотрели друг на друга.
- Прости, - сказал он и встал. – Я пойду. До свидания.
Он уже дошёл до двери и услышал тихое: «Подожди…» Остановился, не оборачиваясь.
- Андрей, я не буду ничего делать, не заберу акции, - тихо проговорила Кира за спиной. – Это было сказано в порыве… я сорвалась. Конечно, я не буду вредить «Зималетто». И Саше ничего не скажу, а про свадьбу скажу, что сама во всём виновата. Я уезжаю и надеюсь, что ты сможешь всё забыть. Эти годы были ошибкой и сплошным мучением для тебя. Но я надеюсь, что мы когда-нибудь вспомним о них спокойно…
Он хотел повернуться, но с изумлением ощутил её руки на своих плечах.
- Нет, не оборачивайся, просто слушай, - прошептала она совсем близко. – Я тебя любила и хотела, чтобы и ты меня любил. Наверное, это невозможно и я ошибалась. Но я знаю, что ты будешь меня жалеть, а я не хочу. И поэтому я уеду, я вылечусь, я вернусь совсем другой…
Преодолевая сопротивление её рук, он всё-таки повернулся. Нешуточная тревога сковала горло, и он с трудом спросил:
- Ты мне можешь всё-таки сказать, что с тобой?
Выражение её лица изменилось, и она поспешно отошла, почти отбежала и, усевшись на пуфик, с которого он только что встал, поджала ноги и обхватила их руками.
- Ничего, - усмехнулась задумчиво и грустно. – Ма-сто-па-тия… Это когда не рожаешь ребёнка, а срочно надо. По заказу. Лекарство такое...
Видя, что он не понимает, пожала худенькими плечами.
- Бывает и так. Но я и без этого экстремального способа вылечусь. Выпишут гормональные таблетки… - Она взглянула на него. – Ты видишь, что всё это сделало со мной. Я как будто наказана, но у меня только один вопрос: за что?..
У него опять защемило сердце, но не той безымянной болью, которая уже столько времени мучила его. Боль, которую он испытал сейчас, имела конкретную причину: своими глазами он видел то, к чему привело его легкомыслие, его настойчивая уверенность, что жизнь – игра и люди, в том числе он сам, – игрушки. Рядом с ним и из-за него страдал живой человек, и где-то Катя, его солнышко, его ангел-хранитель, раздавлена его каблуком, а он переступил и ушёл, потому что ему даже нечего сказать ей.
Надо попытаться спасти хоть что-то, подумал он. Хоть кого-то. И тогда, возможно, он спасёт самого себя?..
Он подошёл, опустился на корточки и осторожно обнял Киру. Как слепая, она тут же прижалась к нему и больно даже через толстую ткань пальто вцепилась в плечи. Она говорила что-то сбивчивое, но смысл был в том, что она никогда не думала, что люди могут быть так жестоки друг к другу. Жизнь такая короткая, такая бесцельная, что, казалось бы, единственное, что можно сделать, это дать другому хотя бы частичку тепла. Обижать как можно меньше, если уж совсем нельзя не обижать.
Она легонько потянула его за воротник; поняв её намерение, он нетерпеливо сбросил на пол пальто. И тут же почувствовал исходящее от её пальцев тепло. Из тупика, в котором он оказался, эта женщина предлагает ему выход, она вынимает иглу, мучившую его сердце, и наполняет его спасительным раскаянием. Она нужна ему, она может ему помочь…
- Кира, я такой дурак, - пробормотал он.
- Молчи, - заплакала она. – Молчи…
Он нашёл её губы. Они были сухими и слабыми, но под его губами ожили и тоже наполнились.
- Прости меня. У тебя всё будет хорошо. Ты не будешь болеть, и тебя никто больше не обидит. Даже я, Кира, - невесело улыбнулся он. – Обещаю тебе…
Вот это да, подумал он, засыпая в ту ночь рядом с ней. Я сделал этот шаг не вынужденно, не под давлением. Я сделал его, потому что захотел. Значит ли это, что я ошибался и она – та, которая мне нужна?..
В любом случае он больше не был ослеплённым свободой, он обрёл какой-никакой, но свой собственный мир. И в ту ночь он искренне верил, что спустя совсем короткое время ему не захочется строить ещё один – поменьше, только для себя, и, как матрёшку в матрёшку, вкладывать его в свою жизнь с Кирой…
Июль-2008
…Она появилась перед ним бесшумно, и, вздрогнув, он поднял голову. Вид, должно быть, у него был жалкий и умоляющий, потому что ни злобы, ни обиды на её лице не было.
- Андрей, ты можешь уйти. Собирай вещи, я не против. И не буду против. Об остальном позже поговорим…
Он кивнул, по-прежнему молча, благодарно глядя на неё.
Кира повернулась и опять ушла в спальню, но на этот раз она закрыла дверь… Он услышал, как она заговорила по мобильному, вздохнул облегчённо и, обхватив голову руками, встряхнул ею. Губы растягивались в улыбке, и он с усилием сдерживался, чтобы не улыбаться. Что-то новое начиналось для них, совсем новое. Шанс мой и твой… Где-то он это слышал…
Последний раз редактировалось natally 21 июл 2010, 18:09, всего редактировалось 1 раз.
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
............Наталли , вы только пишите и выкладывайте , пишите и выкладывайте 
........ сегодня целый день все читала и пугалась , что не будет проды 
А я оставляю за Катькой право на высоко-художественный выпендреж 
На несильное "шпилькой по ботинку" - Жданову пора встряхнуться 
До 19, как обычно. 
