|
14
Они с Полянским вышли у «Зималетто» из машин одновременно. Андрей с широкой улыбкой протянул руку.
- Приветствую!
- Взаимно, Андрей… - Полянский пригляделся, тоже улыбаясь. – Давно не видел тебя в таком хорошем настроении. Загорел, весь светишься… Где провёл уик-энд?
- Несколько. На площади Согласия…
- С каких это пор ты стал так образно выражаться? – Герман рассмеялся, Андрей тоже: смешно.
- Ах, Полянский, Полянский… - Он благодушно положил руку ему на плечо. – Какие образы? В прямом смысле, понимаешь?.. В Париже. Ну, и немного на Ривьере…
Герман невольно повернул голову и только сейчас увидел на руке Андрея кольцо.
- Андре-ей… Ты… ты женился? Значит, это правда?..
Андрей улыбнулся.
- Да, сплетни тоже иногда оказываются правдой. Но теперь сплетням конец. Я тебя представлю. Да ты знаешь… это Катя. Моя помощница, помнишь?
На лице Полянского отразилась сложная гамма осмысления. Звенья нанизывались одно на другое: секретарша Жданова – супруга владельца ресторана «Мармеладофф» - и опять супруга, и опять Жданова… Догадки мелькали, выстраивались в логическую цепочку. Андрей, спокойно улыбаясь, ждал. В общем-то, догадаться было несложно.
- Поздравляю, Андрей, - серьёзно, от души сказал наконец Герман.
- Спасибо. Мы ещё увидимся, помимо работы. В субботу мы приглашены к Горелову, ты ведь тоже?
- А, да. Очень буду рад поздравить Катю лично.
- Ну, пойдём. Ты пунктуален; для нас сейчас это особенно важно. Отпуск закончен, новая коллекция… в общем, делу время, как это ни печально…
И они пошли по мокрому, усыпанному листьями асфальту к крыльцу «Зималетто».
Но о работе не говорилось. Что-то раскрыл в обоих этот первый разговор, Германа тянуло спрашивать, Андрея – отвечать. Никогда не был он так откровенен с Германом, да ни с кем, нечем было хвалиться… А теперь одного тёплого прилива хватило, чтоб хоть чуть-чуть, но смыть с души многолетний защитный слой. Он говорил об этом только с Катей, немного с мамой, но захотелось ещё и такого вот мужского участия. Появились же у него в эти дни мысли о Малиновском? Надо же, ни разу ещё не пожалел за… сколько? три? почти четыре года, а тут прям чуть ли не тоска. Поделиться… Кто знает, может, и Малиновский понял бы, не стал бы оскорблять его чувство? Стареете, господин президент…
- Ну, а как её семья? Прости, о бывшем муже не спрашиваю…
- Почему? Здесь ничего тайного. Были проблемы, но всё утряслось. Семья… С тёщей проблем нет, вот с тестем…
- Понимаю, - вздохнул Герман. – Сам сколько лет по краю хожу…
- И что? Есть сдвиги?
- Да какие там сдвиги!.. Хуже бы не стало… Неудачник, мот, жену недостаточно люблю…
Андрей молчал. Он вдруг понял, что не готов к таким подробностям. Вряд ли он сможет вот так, почти не задумываясь, говорить об этом. У Германа всё давно в штампы сформулировано, а то, что происходит между ним и Валерием Сергеичем, ни в какие штампы не уложится. Ну, разве что «холодная война»… Они же вообще-то уже неделю как в Москве и воскресенье провели у Пушкарёвых. Если захотеть, такую мощную иронию можно в его словах о «согласии» усмотреть… И всё-таки образы!
Не оправдала, не справилась… Он, отец, во всём себе отказывал, ночей недосыпал, столько для неё делал… демагогия! Делал, потому что любил, не кто-то другой, он сам - значит, для себя. Всё, что от любви – к детям, к родителям, к любимым, всё в конечном счёте – для себя. Потому что они – и есть ты. Почему стыдно признаваться в этом, тем самым делая шаг? Какую ложную мораль дороже дочери он в себе взрастил и охраняет? Пока «соответствовала» - признавал, чуть в сторону – анафема… И почему с собственной душой бережно и с уважением, а по территории чужой – коваными подошвами?.. Сил же нет смотреть на то, как она с болью справляется… Стала чужой – потому что захотела укрываться с ним, Андреем, одним одеялом, слышать его голос, растить детей?..
- Ладно, будем надеяться, что что-то сдвинется, - натянуто улыбнувшись, сказал он. – Ну, давай к нашим баранам…
Он намеренно затягивал безопасный, комфортный разговор об оборудовании, отодвигая неизбежное столкновение с Милко. Любое вмешательство в творческую сферу хлёсткий и презрительный язык Милко именовал «идеями пОртняжки», а Андрей как раз собирался подать идею. Более того, настаивать на ней вплоть до последних средств убеждения. С той минуты, как Катя замерла у одной из витрин на авеню Георга V, конфетти новых идей взметнулось у него в голове и до сих пор не улеглось, кружилось, кружилось. Он покупал Кате платья, много туфель и платьев, и она раскладывала их по номеру в отеле – яркие пришельцы с полей и лугов весны… В конце концов, кто президент фирмы? Ну, вот именно…
Наверное, у него всё сейчас получалось? С Милко обошлось минимумом. Часа на полтора. Потом дизайнер вдруг начал осознавать, что для него как для творца означает вся эта «Осень-Весна в Париже». Береты, плащи, кашне и трости таким же конфетти закружились в дизайнерском воображении, только схематичность Андрея обрастала настоящим нарядом творчества…
Когда необходимая подготовка была проведена, Андрей собрал совещание и первым строгим условием поставил конфиденциальность. Он хочет сделать жене сюрприз, и никто не должен знать о будущей коллекции. О сюрпризе он, конечно, директорам не сказал, но дал понять, что за малейшее разглашение по головке не погладит. Все разошлись заинтригованные и невольно вдохновлённые. Такой побочный эффект, особенно после нескольких месяцев всеобщей расслабленности, Андрея вполне устраивал.
Но голос Кати по телефону ему не понравился.
- Ты чем-то расстроена?
- Да нет. Ну, немного. Ты приезжай, и я всё скажу.
- Я могу прямо сейчас?..
- Нет, нет, Андрюша. – Катя ещё больше разволновалась. – Всё хорошо, работай спокойно…
Недолгими размышлениями он пришёл к выводу, что медведь Зорькин всё испортил. Чёрт, он так и знал. Сомневался же, говорить или нет… Показался он ему изменившимся, посолидневшим, доверился…
Несколько раз доставал телефон, уж очень хотелось высказаться, но решил подождать до разговора с Катей. Будет время разобраться с финдиректором…
Он уже подъехал к гимназии, когда снова позвонила Катя: только что сама привезла Лёшу домой.
- Ну, зачем ты? Мы же договаривались..
- Мне хочется. Скучно, - смущённо добавила она.
И в этом слове ему тоже что-то не понравилось.
Весь вечер что-то мешало, то деловые звонки, как назло, то у Лёшки с английским не ладилось, и Катя долго сидела у него в комнате. Андрей пытался вникнуть в газетные строчки и сначала не понимал ни слова, но потом увлёкся и, когда Катя вышла, они ещё поговорили о резком падении евро и как это может повлиять на дела в «Зималетто». Наконец он протянул руку и, тревожно улыбаясь, спросил:
- Скучно или скучаешь?
Она сразу поняла, что это о её словах по телефону. На лице появилось слегка виноватое выражение. Но он знал: она ответит честно.
- Скучаю – это само собой. Это всегда. А в последние дни – скучно… - Зная, что он ждёт, она собиралась с мыслями. И села не к нему на колени, а просто на диван рядом. – Я сегодня поняла, что родилась во второй раз. Нет меня, совсем нет прежней, а новой ещё нужно научиться жить… Зонт в сумке постоянно держать не надо, и ехать никуда не надо, а значит, и сумка не нужна… Нет ресторанов, поставщиков, и родители всё время рядом, а я ещё не привыкла, что они рядом… Знаешь, это же совсем другое – жить в одном городе, но не с ними, я ведь так никогда не жила, только когда приезжала… но это же другое, всегда чувствуешь себя немного в гостях… Чтобы занять себя чем-то, хочу позвонить или поехать – и не могу, потому что не знаю, что говорить. Вроде уже всё сказано, и до следующего звонка – несколько дней, это если как раньше, но разве можно ждать несколько дней, если живёшь рядом?.. Надо привыкнуть? – Она доверчиво повернулась к нему, и он увидел, что это её действительно мучает.
- Конечно. В этом всё дело. Привыкнуть, Кать…
Она молчала, видно, не решаясь продолжить, но заговорила:
- А тут ещё Коля… - И снова умолкла.
- Что? Что он тебе наговорил?
И выражение её лица изменилось. Он уже знал этот переход, к которому почти всегда оказывался не готов, и каждый раз в тоскливый комок стягивалось сердце. Вот он, раздел между его Катями – похожей на ту, доверчивую и трогательную, к которой его тянуло когда-то, в которую он влюбился, и той, какой она стала и была без него, которую он полюбил заново. Он хотел, чтобы она была той, первой, он почему-то был уверен, что только такой она могла быть счастлива – ведь ему удалось вернуть её! Поэтому так горько было видеть, как возвращается вторая.
- Ты же знаешь, - ответила она. – Чтобы я отказалась от «Ника-моды»…
- Почему ты думаешь, что я знаю?
- Андрей… - И это было исчерпывающе.
Ну, Зорькин…
- Он тебя расстроил? – мрачно спросил он. – Ты себя плохо почувствовала?
- Нет, всё хорошо, не волнуйся. Дело не в этом.
- В чём тогда?
- Я поняла, что это мучило его, но он не решался сказать, а после разговора с тобой решился… А я же уговаривала себя, что он рад, что я вернулась… И ты… я не ожидала…
- Кать, но я же просил тебя, - спокойно сказал он. – Ты помнишь? Мы говорили об этом. И я действительно считаю, что «Ника-мода» должна принадлежать Зорькину. Он привык работать один, ему комфортно, а у тебя сейчас другие дела, тебе о себе думать надо, ну при чём здесь «Ника-мода»?..
Её глаза неярко, но отчётливо вспыхнули. Он скорей даже не увидел, а почувствовал эту перемену. Знакомый блеск… Такое же решительное выражение было и в тот разговор, в парижском отеле… Да нет, пожалуй даже, сейчас решительнее.
- Я понимаю, конечно, Зорькину это удобно, но у него ничего не выйдет, - как будто защищаясь, сказала она. – Я не хочу отказываться от фирмы. Я и так уже от многого отказалась…
Туча накрыла душу. Захлебнуться горечью? Почернеть от обиды? Можно, конечно, если не верить ей, если не помнить, что она дала ему все возможные доказательства…
И она уже вернулась, та, первая. Вздрогнула, прижалась к нему. И весь правый бок, рука, обнимавшая её, зажили своей, отдельной жизнью…
- Вот видишь, это то, о чём я говорила… Я же всю жизнь проводила на работе, а теперь некуда ехать, некому звонить, не с кем встречаться… Прости меня… Я не жалею о ресторанах, это всё равно уже было бы невозможно, закончилось… Но что взамен? Мне трудно… всё время дома… у меня даже токсикоза нет… - И, несмотря ни на что, сокрушающиеся нотки в её голосе растянули его губы в улыбку. Какое счастье, что нет. Он бы точно с ума спятил.
- Кать. – Он дотронулся губами до её волос, до лба. – Посмотри на меня.
Она подняла голову, и ресницы блестели. И что его дёрнуло завести этот разговор с Зорькиным, он уже не понимал. Ведь знал, как она отреагирует. Малодушно надеялся на её самоотверженность? Использовал Зорькина как наживку человеколюбия? Если и так, тогда об этом не знал. Знал только, что «Ника-мода» эта ей не нужна. И она поймёт… только позже.
- Ну, хочешь… хочешь ездить туда, работать? Может, ему и вправду нужна помощь, а он просто не знает?..
Катя грустно улыбнулась.
- Терапия?.. Не хочу… Да я привыкну, ты не думай, просто пока трудно. И потом, когда малыш подрастёт…
…Вот и новая проблема.
И не отмахнёшься. Он живёт для того, чтобы решать её проблемы. Но как, если это как раз то, чего он для неё не хочет…
**
И назавтра она целый день вспоминала о визите великого финдиректора. Ух, и разозлилась же она… Сама не ожидала и испугалась пелены, застлавшей вдруг глаза. «Ника-мода» каким-то символом была, чем-то побольше, чем просто фирмой. Но символом – чего? Свободы-самостоятельности? Да гори она ясным пламенем, без Андрея это всё равно что улыбаться сквозь слёзы… Общего прошлого с Андреем? Или просто ниточкой, ещё связывавшей её с той сильной – с которой с радостью распрощалась?.. Непросто рвать ниточки, ей ли не знать.
Миша в суде был сух и деловит. И губы больше не дрожали, и не надо было их закусывать. Катя пошла от обратного – не вздохнула с облегчением, а ещё долго искала в его лице следы маски. Но он не был мастером масок, и она поняла, что это искренне. Но так и не смогла вздохнуть с облегчением. Сколько ещё пройдёт времени, пока можно будет это сделать по-настоящему.
А вот другое надо было, наоборот, связать. Других… Двоих людей, самых дорогих в её жизни. Тоже непросто. Как хорошо, что есть слова, в самих себе заключающие надежду. Вроде как и «трудно», «сложно», но когда-нибудь станет «просто»…
Она верила в это. И не только как в необходимую для того, чтоб дышать, религию, а потому что видела глаза Андрея – в тот миг, когда он узнал о будущем ребёнке. Ей почему-то показалось, что он подумал сразу не о ней, не о нём, а – об Алёше. Ей показалось – он отпустил его! Ведь теперь она носила ЕГО ребёнка, ведь теперь она была его физически, и не только в минуты близости. Он взял реванш, он освободился! Всё это вспыхнуло в его глазах… И они стали светлей. И вот эти-то, посветлевшие, глаза в следующую минуту она увидела влажными – уже от собственного счастья, не зависящего от сложных отношений с тем далёким утром…
Но это, конечно, не было раз и навсегда. Андрей постепенно привыкал к тому, вспыхнувшему. А Алёшка, веря Кате, и к её словам об Андрее отнёсся доверчиво. Всё, что от неё, было хорошо, иного для него не было. И то, что Миши больше с ними не будет, взволновало его гораздо больше, хоть и этого он пока не мог вместить. Вообще, растерянность в первое время была его доминирующим чувством.
А потом они встали перед друг другом, эти двое мужчин – большой и маленький. Она ещё долго не сможет позволить себе не бояться, страх – тоже часть расплаты за предрешённое, и ей было очень-очень страшно – потому что боялась, что страшно Алёше. Но неожиданно увидела, что и Андрею – страшно. Она с удивлением поняла, что он побаивается Алёшу, что избегает близкого общения с ним из-за того, что боится сделать неверный шаг. Не имевший опыта общения с детьми, но страстно хотевший своих собственных, Андрей относился к Алёше серьёзно, без тени снисходительности или небрежения, и тем более превосходства. Алёша это чувствовал, ещё и поэтому доверял ему, но то, что между ними стояла Катя, заставляло их относиться друг к другу настороженно. Оба сразу же поняли, что сердце её поделено пополам, и так будет всегда, бороться бессмысленно, и они не враги, а союзники, - но привыкнуть надо.
Когда они ехали вдвоём в гимназию или обратно, почти всегда молчали. Катя знала это и от одного, и от второго, и ей сперва казалось, что это неправильно, что нужно предпринимать что-то, чтобы налаживать контакт, но и здесь оказалось по-другому – именно потому, что это навсегда, нельзя было спешить и пятилеткой за три года возводить мосты, которые скорей всего окажутся временными. Пусть по сантиметру, но они построят настоящий мост. Она верила в это…
Ещё во время их борьбы за Алёшу Андрей стал называть его по имени, причём на свой лад, теряя первую букву, как это делал Зорькин. Катя поняла, что это шаг, и потом отмечала всё, что приближало или могло приблизить его к Алёше. Всё, что нужно было для него, Андрей делал сам и с рвением. Не пропускал ничего, что могло бы ещё лучше обустроить его жизнь, отвозил и забирал из гимназии, внимательно слушал и иногда прерывал её на полуслове каким-нибудь вопросом или замечанием, из которых понятно было – он думал об Алёше. Однажды он вернулся из гимназии возбуждённый, с блестящими глазами и полчаса размахивал руками, рассказывая, как дал отпор одному невоспитанному снобу, тоже приехавшему за сыном. Снобу что-то там не понравилось, и он сделал замечание Алёше. Зря. Андрей только и ждал, чем проявить себя по отношению к Алёше – не для него, не для Кати, для самого себя. Катя чувствовала, что в нём идёт какая-то непрерывная работа и, пока только нащупывая ниточки, он находил отдушину в таких вот внешних проявлениях.
- Андрей… я надеюсь, ты не побил его? – всё же слегка побледнела она: это же ещё могло обернуться неприятностями...
- Еле сдержался! Да как он смеет! Но после сегодняшнего, уверен, он и его отпрыск подойти к Лёшке побоятся…
Она обречённо вздохнула и слабо улыбнулась.
- Ты распугаешь всех его друзей.
- Не всех, а только таких наглых…
Разумеется, самым главным в этой истории было – как к ней отнёсся сам Алёша. Была опасность того, что такое вмешательство могло его испугать и настроить против Андрея. Катя долго разговаривала с ним. Его глаза блестели не меньше, чем у отчима… Может, Андрей почувствовал, что будет одобрен, и потому осмелился? Но почему?.. И ей предстояло ещё разобраться, в чём причина такой радости от того, что обидчику дали отпор. Может быть, Алёшу часто обижали? В этой гимназии или даже в старой, питерской?..
Назавтра она поехала в гимназию. Куратор класса удивлённо заверила, что «с мальчиком проблем нет, общительный, но совершенно неконфликтный мальчик… А то, что обрадовался заступничеству отчима – так это же мальчишки, вы что, не знаете, в какой восторг их приводит любое проявление силы? А в данном случае проявление было справедливым, мы от этого папы давно плачем… Тем более…»
Куратор испытующе взглянула на неё и, деликатно подбирая слова, договорила:
- Тем более если у отца не было возможности так проявить себя… В этом есть потребность, и она накапливается…
Катя вышла из гимназии и долго сидела на скамейке под широкой приземистой липой, размышляя, хорошо или плохо то, что она сейчас услышала. Всё-таки хорошо, наверное…
Да, Андрей был мужчиной, был защитником, Алёша был за ним как за каменной стеной. Но другом пока не стал. В последний приезд к Маргарите Катя услышала её с сыном разговор. Перед этим Маргарита долго делилась с Катей секретами воспитания, и Катя терпеливо и даже где-то внимательно слушала. Но, когда они с Алёшей вышли, Андрей тихо сказал матери:
- Мам, не вмешивайся. Пусть Катя сама решает.
- А я что? Вмешиваюсь? – взвилась Маргарита. – Я не могу дать доброго совета? И в конце концов мы теперь одна семья, и я не забываю об этом… а ты, похоже, забываешь? устраняешься?..
- Никто лучше меня этого не понимает, мама. И всё-таки… и всё-таки я прошу тебя быть осторожнее. Мальчик не игрушка…
- Вот именно, - отчеканила Маргарита. – Он живёт, он растёт и требует внимания. Ты же не хочешь, чтобы он всё время только сидел и ждал, когда сможет увидеть своего отца?..
Катя прикрыла глаза. «Прошу тебя быть осторожнее…» Призыв остался неуслышанным.
Пока она видит, что её ребёнка ничто не гнетёт, любой опрометчивый шаг может отбросить их назад. А сама она проводит с сыном бОльшую часть времени, глаз с него не спускает и знает о каждом ударе его сердечка. И какое счастье было видеть, как его растерянность на время сменяли восторг, интерес – лани и косули в мини-зоопарке их кондоминиума, кинозал в гимназии, богатство оснащённости, спортивной и технической, его собственной большой новой комнаты… Всё, что мог иметь современный семилетний мальчик, Алёша имел. И даже больше. И только главного – полноты, единства семьи – она уже не сможет ему дать. В первые недели он часто спрашивал о Мише, но когда понял, что в любое время может увидеться с ним, успокоился.
- Папа будет часто-часто приезжать, - говорила Катя, – и ты к нему будешь ездить…
- Это как раньше к бабушке с дедушкой?
- Даже чаще. Когда захочешь…
А совсем недавно, когда они вернулись из свадебного путешествия и забрали Алёшу у её родителей, он доверительно произнёс:
- Я понял. Это не только у меня, когда мамин муж не папа.
- А у кого ещё? – с защемившим сердцем спросила Катя.
- Мне Полина Зорькина рассказывала. У них в классе есть такие. Полина говорит – я должен дядю Андрея папой называть…
- Полина ошибается. Ты ничего не должен. Для тебя ничего не изменится, папа всегда останется папой.
- Всегда - это всю жизнь?
- Всегда. Всю жизнь!
Она говорила, и пальцы рвали бахрому покрывала на его кровати.
- Мама, тут каждое утро на ковре тако-ое… Ты совсем разорвёшь эту тряпку, - смеялся он. И она улыбалась.
- А дедушка хочет, чтобы я жил у них, - уже задумчиво говорил он.
- А ты? Ты бы хотел жить у дедушки? – горячо спросила Катя. Не потому, что думала об этом – это было невозможно, но ей важно было знать, что бы он выбрал. И он ответил:
- Нет. Я хочу жить там, где ты, а у дедушки тебя нет. И дедушка… дедушка сердится, а дядя Андрей никогда…
- Дедушка просто такой человек, он сердится, потому что любит. Тебя, меня, бабушку…
- А дядю Андрея?
- Андрея – нет.
- Почему?
- Понимаешь, есть такая любовь, которую надо заслужить, доказать. А на это нужно время…
- Я, наверное, понимаю, а может, и нет. Но ты мне пока не говори. Я сейчас во сне подумаю.
Её мудрый сын был мудрее всех взрослых.
От отца она возвращалась больная. Как только он узнал, что станет дедом во второй раз, потребовал оставить Алёшу у них. На этот раз бушевал, и не один день.
- Чего ты от меня хочешь? – вызывающе спрашивал старик, и седые щёки темнели от прилившей крови. – Чтобы я простил твои выверты, а заодно и нового мужа? Ну, а потом что? Этого выбросить из головы и ещё одного прощать? И так по кругу? Конца не будет…
То ли он верил в то, что говорит, то ли врал себе, чтоб легче было… С годами он становился очень упрямым, и не избирательно - иногда даже мелочи превращались в драму. Катя вспоминала, что вот так же он бушевал, когда узнал, как назвали Алёшку. И, сколько бы Миша и Катя ни доказывали, что им просто понравилось имя, он не поверил и не смирился. С того дня между ним и Алексеем Борщёвым пролегла трещина, со временем разросшаяся чуть ли не в котлован, а ни в чём не повинный Мишин отец так и не узнал, почему Пушкарёв так на него ополчился. Постоянные подколы и ехидство в тоне Валерия Сергеича сбивали его с толку; в конце концов он и Лариса Петровна в очередной раз пригвоздили его между собой «самодуром» и оставили попытки восстановить былое единодушие.
Но Катя была уверена и в отце, надо потерпеть, как и в остальном. «Что будет, если я однажды не выдержу? – иногда думала она. – Умру? Закрою глаза и перестану быть. Но я же выдержу?..» Надеялась… Отец же тогда и на внука переносил свою обиду, пока тот, полуторагодовалый, однажды не сунул случайно оставленный кем-то ключ в случайно незаглушенную розетку и, сопливый и отчаянно ревущий, не примчался к деду на кухню, не влез неуклюже к нему на колени и не ткнулся мокрым личиком в ворот клетчатой рубашки – в дедову шею. С ворчаньем разгоняя руками поднявшийся дым и вынимая расплавленный ключ из розетки, Пушкарёв крепко держал внука и сам не замечал, что успокаивает его, целуя в мокрые щёки… С того дня внук и его имя существовали от обиды совершенно автономно.
И он примет Андрея и полюбит их сына или дочку, он иначе не сможет… Но как же больно ей было от того, что даже этот, близкий и родной ей, человек не хочет, не ждёт её ребёнка, что он не нужен ему. И мама, мама ахнула в первую минуту. А в следующую – в глазах облегчение, тепло, понимание!.. Катя удивилась, обрадовалась…
- Я поняла, Катенька, теперь я всё поняла! Ну, почему же ты мне сразу не сказала?.. Вот почему вы так торопитесь, не осмотрелись, не присмотрелись друг к другу…
Не поняла… И она тоже ничего не поняла. Но за тепло, за поддержку Катя была ей благодарна. Она будущего малыша, по крайней мере, не отталкивала, как чужое, инородное...
А сегодня ей надо было ехать в клинику. Эти визиты были радостны ей: казалось, что каждая такая поездка приближает встречу с тем живым и дышащим, что уже было в ней. Она уже подружилась с ним или с ней («с ней!» - благодушно говорил Андрей) и с нетерпением ждала первого движения. Они поздороваются и станут ещё ближе, улыбалась Катя.
День был солнечный; золотая паутинка с прощающихся деревьев летала в воздухе и иногда ложилась на лицо. Андрей говорил, что в такие минуты из неё выходит вся боль, все переживания и её кожа становится розовой и светится изнутри… Катя быстро сделала все свои дела, поговорила с врачом – молоденькой кандидатом наук, другие в этой клинике встречались редко. Когда вышла на крыльцо, солнце неожиданно выстрелило в неё, и пришлось постоять немного у перил, пережидая слабость. Когда стало полегче, что-то заставило повернуть голову. У урны на краю крыльца курила высокая, стильно одетая девушка; выдувая дым и затягиваясь, она щурила глаза и неотрывно смотрела в Катину сторону. Катя не была уверена, что именно на неё (с чего бы), и решила, что что-то за её плечом привлекало взгляд молодой женщины. Но оглядываться было неприлично, и, чтобы отделаться от этого ложного, но неприятного внимания, она стала спускаться по ступенькам. И всё время чувствовала на себе взгляд. Да, теперь на себе, ну не могла же она чувствовать что-то чужое. У своей машины она невольно обернулась: девушка как раз в этот момент выбросила в урну окурок и широкими быстрыми шагами подошла к стоявшей недалеко от входа «Мазде». За рулём тоже сидела женщина – Катя видела только пышную светлую причёску и край щеки, женщина была в очках. Пассажирка села в машину, и машина тут же тронулась с места.
Катя снова почувствовала лёгкое головокружение, и, превозмогая слабость, села в машину. Смогла уехать только спустя полчаса.
- Будешь ездить с водителем, пора, - сказал насмерть перепуганный Андрей, когда она рассказала ему о своём недомогании.
Час от часу не легче… Но подчиняться ему прия-ятно…
Последний раз редактировалось natally 24 мар 2010, 18:52, всего редактировалось 4 раз(а).
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
