|
Глава отредактирована дополнением 25 марта 2010г. (Примечание автора - natally)
13
Раскрытая на постели сумка – это его бич. Это его сны и страхи, это шаги назад. Уходить от финишной линии – то ещё удовольствие…
Он останавливается у двери в спальню и, прислонившись к косяку, тихо спрашивает:
- Зачем?
Даже не думал, что это надо обсуждать. Иск подан, остальное – дело адвокатов. Её и Мишиного, если таковой, конечно, будет в наличии…
Она растеряна не меньше. Тоже не считала нужным говорить? Тоже думала, что само собой разумеется…
- Но ведь мне надо встретить Алёшу… забрать извещение…
- Извещение – ерунда. Этим занимается Пётр. Тебе вообще ничего не надо делать, приедешь на слушание – и всё… А Лёшу заберём, когда всё закончится… Ты же только себя растравишь…
- А вдруг…
Он вопросительно приподнял подбородок. Ну что, что «вдруг»? Миша осознал, пожалел, проникся? Опять всё по новой, ну когда же это закончится?..
Стараясь держать себя в руках, прошёл в спальню, сел на кровать рядом с этой сумкой, один вид которой вызывал такое раздражение, что хотелось одним ударом смести её на пол… Вечная путешественница… Уже в глазах рябит от их поездок… Не зря, не зря он этот город ненавидел… Ну, когда же она придёт к нему – навсегда?!
- Катя, ты живёшь со мной, - терпеливо, мягко сказал он. – И мы вместе должны решать – ты и я. А ты сама решаешь. – И он снова взглянул на вещи, уложенные в сумке. – Ты даже не сказала мне…
- Да я и подумать не могла, что ты будешь против! Я думала – мы вместе поедем…
- Ты же знаешь, что я не могу сейчас уехать…
Он пристально посмотрел на неё. Она сказала правду? Может, действительно зря он набросился на неё? Но она должна понять – не может он спокойно слышать о Питере, он боится её потерять, снова потерять, ну это же так просто...
- Один раз ты уже уехала. И должна была вернуться назавтра. Ты помнишь? – спросил он, глядя на неё исподлобья.
- Как я могу не помнить…
- Значит, поймёшь, что не должна сейчас уезжать. Даже если я поеду, я не смогу тебя защитить… ты же первая не позволишь…
- От кого? От кого защитить? – в отчаянии спросила она, но лицо её вдруг прояснилось и, подойдя к кровати, она опустилась перед ним на корточки. Взяла за руку и поцеловала. Он вынул руку и погладил её по щеке. Она подняла к нему глаза. – Я не могу ссориться с тобой. Я чувствую, что это глупо… Мы обо всём можем договориться, обо всём. Ну, что со мной может случиться?..
- Ты можешь не вернуться. Ты снова останешься там, а я буду сидеть под окнами… надое-ело…
Но он уже не злился на неё. Тоже чувствовал – глупо…
- Ты хочешь увидеть Лёшу?
- Да… ты же понимаешь…
- Я понимаю. Но ты тоже пойми: ничего не изменится. Такие, как он, не смягчаются. Они бьют сильных по больному, по слабому и наслаждаются. И даже если отступится (а я не верю), то всё равно потому что слабый, не выдержал…
- Мне всё равно почему… Я хочу забрать Алёшу…
- Ты на самом деле веришь, что сделаешь это сейчас? Без суда? – Он спокойно и внимательно посмотрел на неё. Помедлив, она покачала головой.
- Если бы верила, не подавала бы иск. Было бы ещё хуже…
Он кивнул.
- Он разозлился бы ещё больше. И уж точно пошёл бы до конца… - Он глубоко вдохнул и, взяв её за руки, поднял и сам встал. – Не думай об этом. Думай о том, что скоро вернёшь мальчишку… что уже возвращаешь…
Она прижалась к нему.
- Спасибо…
Спасибо!.. Она его благодарит – за себя!..
- Ты куда сейчас? – тихо спросил он.
- В ресторан и по магазинам… Надо ещё кое-что купить, шкаф заказать для Алёшки…
- А когда лететь?
- Завтра. Они возвращаются послезавтра.
- Послезавтра и полетишь…
- Андрей!..
- Катя!.. Ты же знаешь, я не могу сейчас лететь – со дня на день огласят результаты по выставке, а у нас первый сертификат намечается, лучшая коллекция, чёрт бы её побрал!.. У меня связаны руки, а ты этим пользуешься, чтобы улизнуть...
Она ничего не ответила, только погладила его по спине. Её руки медленно скользили по его спине, лишая воли. В конце концов, чего он боится? Что теперь может случиться с ней, когда она полностью, окончательно, бесповоротно – его...
Они позавтракали и разъехались в «Мармеладов» и «Зималетто».
В «Зималетто» уже третью неделю всё шло кувырком. Казалось, поставщики, клиенты и сотрудники почувствовали, что ему не до работы и решили устроить себе маленький праздник – непослушания и саботажа. У него внутри кипело, а наружу прорваться не могло. Все силы уходили в другую сторону, и, едва успев разозлиться, он тут же затухал – потому что забывал, поглощённый своим, личным.
Но как хорошо, что Кира не подпускает к себе нижестоящих, иначе уже вся компания гудела бы из-за связи шефа с бывшей секретаршей. И только - слухи, смутные, замирающие за неимением подпитки до следующей волны... Взгляды, умолкания, намёки… Он уже устал замечать их и начал привыкать. Катя бы сказала, что это тоже плата. Мелкая такая, почти незаметная. Но как-то раз представил себе на секунду, что сказал бы сейчас Малиновский, и содрогнулся. Может, та пощёчина из-за Наташи была просто предусмотрительностью?..
Никому он не позволил бы говорить плохо об их отношениях, да вообще говорить. Это только их собственное. Они так долго искали друг друга, что любые советы покажутся смешными. Ну, что нового им могут сообщить? Что они выживают за счёт чьей-то смерти? Что вместе с ними платят невинные? А лучше было бы, если б платили – они? Или они должны сокрушаться о том, зачем его мать села тогда в этот поезд или зачем он поехал её встречать… Хуже этого вообще ничего не бывает – все эти «если бы»… И каким извращённым умом надо обладать, чтобы ждать от них – такого вот сожаления?..
Он вообще был против всех этих формулировок о плате. Любовь всегда часть жизни, и её нельзя изолировать. Тогда даже воздух можно считать кредитором, дышишь – плати…
Эти мысли лишь недавно появились у него, занятого до этого одним: закрепить Катю за собой, убедить, дать уверенность. Теперь, когда это произошло, видя её страдания, её конфликты с близкими (а у него - даже мать рада!..) неизбежно стал задумываться о том, как помочь ей восстановить гармонию с миром. Конечно, Лёша в этом - главное, но и про остальное нельзя забывать. Боль от кривых взглядов, намёков, а то и отповедей накапливается, и в конце дня он часами лечит её, убаюкивая, как маленькую, на коленях. Наверное, и мать её можно понять, и отца. И даже повара – жалкого в своём сопротивлении, не желающего признавать свои ошибки… Он внушил себе, что ровня ей, что полноправно может пользоваться ею, как своими кастрюлями, – и при этом любил, наверное? По-своему, но любил? Конечно, любил. А её вообще можно не любить?..
Заглянула Галина Павловна.
- Андрей Палыч, я на обед… можно?
- Конечно, идите… Галина!..
- Да, Андрей Палыч?..
- Скажите, факс не приходил?
- Ну что вы, разве я бы вам не сказала. Они же «на днях» обещали…
Улыбается понимающе, не скрывая и своей радости от успеха «Зималетто» на выставке. И от слухов – ни следа… Вот и ладно, и пусть думает, что его заботит только этот факс. Он его и заботит, только в большой степени не из-за выставки. И разве можно было это себе представить ещё два месяца назад?..
Сейчас бы в отпуск. На всё лето. Решить все проблемы, развязать все узлы. В сентябре Лёша пойдёт в школу, приживётся в Москве, всё потихоньку войдёт в свою колею, и Катя успокоится. Но он давно уже не хозяин самому себе, да он никогда им и не был. Любовь к работе всегда подчиняла себе жизнь… И хорошо, если, как сейчас, это вознаграждалось. Были же и другие времена.
…И с улыбкой, которой он сам не замечал, он оборачивался в сторону двери в кладовку. Сколько раз совсем с другим выражением лица он смотрел на неё… И теперь вспоминал о Катиной поездке, и тень настоящего прогоняла улыбку воспоминания. Думать невыносимо, что она опять войдёт в тот дом.
Он же всё-таки побывал там – когда вещи перевозил. Полный багажник книг… Кое-что Катя покупает и здесь, но многие книги ей дороги, с собой забрала… А вещей для дома совсем не взяла – и они ходят сейчас по магазинам, она выбирает, и он стоит за её плечом, как верный страж, а если она поворачивается за советом – советует… И такая радость в душе, но виду не подаёт, серьёзен, озабочен её вопросами…
И лучше вспоминать и думать об этом, чем о том, как с почти закрытыми глазами он ходил по квартире, в которой она жила с мужем. И как завтра она снова окажется там.
- Ты идиот, Жданов, - сказал он своему отражению в полированной столешнице. – Зачем ты отпускаешь её?
И из его отражения взглянула на него любовь к ней. А зачем вообще всё? Зачем она до сих пор ездит в этот дурацкий ресторан, переживает о Мише, о тех, кто оказался не готов понять её? Вот её мать – не поняла, пусть, но приняла, потому что любит, потому что всё примет – от неё. А остальным она дорога постольку, поскольку это не задевает их самих… А может любовь быть зависимой, ограниченной, условной?.. Он усмехнулся. Если бы случилась беда и ему пришлось бы отпустить её – отпустил бы? Понял бы, пожалел? Только если бы не любил…
**
Она вышла из аптеки и, почти не замечая солнца, заливающего глаза сквозь очки, села в машину. Немного посидела, глядя в своё отражение в зеркале заднего вида, и неуверенным, осознанным, как начинающие, движением завела двигатель. Похоже, ей уже не нужно быть сильной…
Вот только ещё в последний раз...
Ведь, если это окажется правдой, ей придётся солгать. Потому что промолчать в этом – значит солгать; единственный раз солгать Андрею, и это не может быть равносильно предательству… Пока она не вернёт Алёшу, нельзя впускать эту радость в свою жизнь. Для неё, для радости, будет и своё время… Ведь они не знали, что всё так осложнится, а когда узнали, было, оказывается, поздно… Глупо? Неосмотрительно? Но однажды она уже была «умной и осмотрительной».
Но, может, она зря об этом думает? Может, всё в порядке и она ошиблась?..
Первой, кого она увидела в ресторане, снова была Алина. Алина – ангел-хранитель их бизнеса, ею всё началось и ею закончилось.
Катя уже почти привыкла к небрежности, появившейся у Алины в общении с ней, но сейчас почему-то задело особенно и она задержала её за руку.
- Алин, почему ты избегаешь меня? Я тебя чем-то обидела?
Молодая женщина немного побледнела. Было видно, что ей неловко, что она по-своему жалеет Катю, но не может преодолеть… отвращения? презрения, обиды? за что?..
- Нет, ты здесь ни при чём. Просто жалко Мишу. Что с ним теперь будет?
- Ну, он же взрослый человек, ему и решать…
- Самому-то самому, но и пожалеть его можно. – Алина помолчала. – Ты хоть его жалеешь?
- Не думаю, что он был бы рад этому.
- Ты права…
Она вздохнула и уже другим тоном сказала:
- Я знаю, ты не плохая. И, конечно же, жалеешь его. Но ведь самое ужасное, что ему нельзя помочь. Вообще нельзя, навсегда!..
Почувствовав протест от такой горячей категоричности, Катя сказала:
- Ну, почему навсегда, Алин? Всё ещё может измениться. Он встретит женщину, у него будут семья, дети…
Алина вырвала свою руку, не дослушав, и быстро пошла по залу вглубь ресторана. Катя растерянно смотрела ей вслед. Её осуждение так велико? Что же она думала о них с Мишей раньше? И почему это так трогает её, никогда особенно их делами не интересовавшуюся? И ничем не выдавала…
А ведь это ещё не всё, у неё к ней просьба… Связалась по селектору, так легче.
- Алина, будь добра, закажи на завтра билет в Питер, на вечер, как обычно. Спасибо…
И отключилась, чтобы не слушать говорящую тишину.
Она не всю правду сказала Андрею. Не только из-за Алёши она должна ехать, но и из-за Миши. Лично, глядя в глаза, сказать об иске. Она не хочет, чтобы он узнал об этом из сухих строчек извещения или ещё хуже – из звонка Кротова. Не заслужил он такого обращения, имеет право на добросердечность… Жалеет ли она его? Да, как любое существо, которому сделала бы больно, как человека, которому обязана многим хорошим. Но не как неудачника, совершившего роковую ошибку в жизни, как думает о нём Андрей… Получается, такие, как она, встречаются на жизненном пути таких, как Миша, только чтобы испытывать их силу. Выдержал – молодец, садись, пять, не справился – что ж, быть тебе второгодником… Но он не может быть виноват в том, что его глаза оказались светлее, что всё рассыпалось от одного взгляда - и не за что наказывать его ещё больше…
В эти дни она часто возвращалась в ту точку, с которой начался отсчёт компромисса с собой. Вспоминала, как ушла от Миши в первый раз – из-за того же самого… из-за взгляда. Тогда ещё ушла. А он уже тогда хотел, чтобы осталась… Трудно оттолкнуть, когда тебе предлагают жизнь вместо выживания. Когда знаешь, что другой жизни не будет. А то, что она была и есть, эта другая жизнь, тоже не оттолкнёшь… Когда столкнёшься.
Она пыталась что-то считать, кому-то звонить, но постоянно ловила себя на мысли, что пуста для работы. Механическое выполнение своих обязанностей – что может быть противнее? Ей, всегда отзывавшейся на любую мелочь?.. Всё закончилось. Ресторанное дело ушло от неё, другие горизонты теперь, знать бы только, какие… Была вчера в офисе «Ника-моды» - он сейчас располагался на первом этаже небольшого зданьица почти в центре. Как Колька здесь расположился уютно. Большой кабинет с приёмной, но всё рассчитано на него одного. И он рад, конечно, что она возвращается, только вот в глазах тот же вопрос: как?..
Да никак, Колька. Уже никак.
А может, так и должно было быть?
И, выключив компьютер, она собрала свою белую большую сумку, застегнула её и вышла из кабинета. Женщина у моря на картине всё смотрела и смотрела вдаль.
…Выйдя из ванной, она ещё много чего сделала по дому. Работы сейчас хватало, Андрюша хоть и с переменным успехом, но всё сам повесил, прибил, поставил, а ей же надо разложить, рассортировать… А ещё погладить новые занавески для Алёшиной комнаты, они вчера купили, из тяжёлой, складками, но прозрачной мнущейся ткани. С удовольствием, медленно разглаживала складки, загибы, водя по ткани большим лёгким утюгом и улыбаясь немножко горестной, но мечтательной улыбкой.
Скоро привезут книжный шкаф для Алёши, и за стёклами поселится отдельный мир. Он будет помогать её сыну дружить с миром внешним. А её книги уже расставлены и сколько ещё на полу, на креслах в той пустующей комнате, что рядом с Алёшиной… Тоже вот надо разобрать, скоро эта комната им понадобится… Это только кажется, что времени ещё много. Какая грустная ирония. Свою коллекцию она оставила в Питере, но от часов ей не избавиться никогда. А теперь ещё и календарей…
Конец июня. Квартира Андрея. Тополиный пух, влетающий в открытое окно, щекочет лицо вместе с его губами.
- Знаешь, мама как-то сказала, - говорит он, - что от любимых невозможно детей не иметь. Если любишь, обязательно будут дети. А детей нет – любви нет. И неважно, по какой причине их нет… Все проблемы из-за того, что надо найти своего человека… Это она о Наташе говорила, и я тогда накричал на неё, а теперь думаю, что это правда…
Она помнит - у неё мелькнула тогда мысль о том, что, может быть, он думает, как же она осмелилась иметь?.. Это было трудное время, она всё пыталась представить себе выражение в глазах Миши, которого ей предстояло убить. Убить одного и, как просит Андрей, дать жизнь другому. Заменить одного другим… И всё у них сейчас так: светлое – чёрное, потеря – обретение. Но нет, Андрей прав, нельзя всё мерить этой меркой. Это же не математика, не портновский аршин… Когда-то у себя в каморке она шоколадками в фольге, по одной, отмеряла все «против», а потом – р-р-раз! – и уравновесила всё одним только «но ведь я люблю его»…
Это такое счастье говорить «люблю». Не походя и не задумываясь, не в подтверждение чьим-то словам, - а выдыхая это слово вместе с именем, вместе с собой… И хотеть этого ребёнка, желать его всей душой, ждать, как расцветёт лицо любимого, – ну, почему она должна быть казнена за всё это?..
И она согласилась. Это навсегда. И нет другого пути. «И мы не в силах ничего изменить…» А когда навсегда – нет смысла высчитывать сроки, прилаживать, «присматриваться»… И как это она говорила Мише, когда он вот так же ждал от неё второго ребёнка: «Надо немножечко устать от старого…» Вот она и устала.
Зазвонил мобильный. Она некоторое время смотрела на святящуюся и слегка подпрыгивающую на столе трубку. Он поймёт. Он простит… Он совсем недолго не будет знать… Да она и сама ещё точно не знает, какая-то полосочка, разве не бывает ошибок?..
- Да, любимый.
- Ты уже дома? Может, мне заехать в магазин, купить что-нибудь к ужину?
- Нет, ты приезжай, и вместе съездим…
Это она так замаливает своё молчание? Но если она сейчас скажет… если - скажет… Ни Алёши, ни Миши ей не увидеть. Это уже будет самый настоящий, окончательный горизонт. Стоишь, выпрямившись, вся подавшись вперёд и словно приготовившись для полёта. И спины как будто вообще нет, и теперь уж точно без оглядки. И он не выпустит её, он будет всюду ездить за ней, и ходить за ней, чтобы не смогла «улизнуть»… И что она возразит?..
А ей надо повернуться. Во что бы то ни стало ещё один, последний раз обернуться назад. Как тогда, на перроне вокзала – за Андреем… Ну, ведь когда-то он тоже был – за спиной…
Холодное, серое утро. Андрей всё же настоял лететь сегодня, так что и заказанный Алиной билет оказался не нужен. Катя садится в разбуженное ею одинокое такси – остальные уже разобрали, пока она дотащилась со своей сумкой… Купила в Москве Алёше куртку, старая у него на локте протёрлась, и кармашек оторван. И с собой его вещи надо везти, много ещё осталось. Миша бы вернулся, увидел, что шкаф пуст, что бы сказал?..
Консьержка, слава богу, знакомая, Татьяна Николаевна. В прошлый раз сидела какая-то девочка-студентка, когда спросили о почте, даже не сразу поняла… Как быстро привычное обрастает чуждыми подробностями. Но и новое же становится привычным?..
- Татьяна Николаевна, почта была?
- Да, Катенька, конечно… много тут…
И женщина, стараясь не смотреть в глаза, протягивает ей вместе с какими-то рекламными проспектами и альбомами косметической фирмы-попрошайки - два серо-жёлтых листка, как братья-близнецы, извещения-повестки… Она мельком взглядывает на них и, пробормотав благодарности, поднимается к лифту. Вот ради этого она и приехала. Чтобы самой, а не Мише, взять это у консьержки, постороннего человека.
Дома посмотрела повнимательней: да, это вызовы в суд. Его заявление на развод и её встречный иск об определении места жительства ребёнка. Надо сейчас же позвонить Кротову, он должен знать, что повестки получены – пока только ею, не Мишей. А может, подождать?.. Да, так будет лучше.
Уже на кухне, держа трубку между плечом и ухом (руки фаршем заняты), поговорила с Андреем.
- Андрюш, я дом… на месте… Нормально… Брр, очень… как будто не июль, а ноябрь… но я привыкла… ну, не придирайся к словам… Да, хорошо. Сразу же. Обещаю… Ты не волнуйся из-за этого факса, у тебя всё получится. Даже не сомневайся. «Зималетто» - лучшая компания в мире, потому что ею управляешь ты…
Тоненькая ниточка боли связывает с прошлым – когда-то «Зималетто» была и её жизнью, эпицентром даже… С какой неохотой она встречалась потом с кем-то из той жизни, с тем же Полянским – отделывалась парой фраз и убегала. Несмотря на все страдания, несмотря ни на что, помнила всё хорошее, что было в «Зималетто». И это хорошее тоже было связано с Андреем… И сейчас - с ним, только с ним… Хотела бы она увидеть девочек, Ольгу Вячеславовну? Наверное, да, когда всё утрясётся. Ведь со Светой она уже могла встретиться, если бы была готова. Андрей сколько раз просил подняться. Его сплетни уже одолевают… Интересно – он представит её подчинённым, «официально» объявит? Или просто проведёт по офису, покажет, чтоб все знали – у него теперь жена?..
Ну да, конечно, больше же ей думать не о чем. Только о таких глупостях. Конец тайне отношений!.. Засела, глубоко засела в тебе, Пушкарёва, обида от этой тайны…
Вчера сказала об этом Андрею. Ох, и смеялся же он. «Кать, ты видишь, какие у нас были проблемы. И казались тогда самыми сложными, да?.. Да такими и были. А сейчас – мечтать только… Я баннер закажу, хочешь? Два ремешка переплетаются, и на их фоне большими буквами: люблю Катю Жданову…»
Хлопнула входная дверь. Она растерянно вскочила (уже снова сидела в «своей» комнате), повестки выпали из рук на пол…. Почти ничего не успела сделать, только обед на скорую руку приготовила… Подняла листки, сунула в карман кофточки и быстро пошла, побежала вниз.
…Как он пахнет. Как же он сладко пахнет, её сыночек, её частичка, как она ждала его!.. А плакать нельзя, и слишком бурно радоваться тоже нельзя, а он сам радуется так, именно – бурно, как будто чувствовал, что может её не увидеть!.. Пожалуй, впервые видит она своего рассудительного, часто по-взрослому серьёзного сына таким весёлым, просветлённым…
Выпрямилась, глаза встретились с Мишиными, улыбка застыла. А он уже не делает вид, как тогда в аэропорту, что ему плевать на их чувства. По привычке чуть сощурившись, спокойно смотрит на неё – так же, верно, наблюдал и за их встречей. Но ничего прочесть в лице нельзя. Ни приговора, ни оправдания. А может, она просто сейчас слишком возбуждена, чтобы уловить что-то, идущее от него. Да и потеряла она эту способность, да и не имела никогда – просто потому, что не было необходимости…
Потом Миша ушёл к себе, и они с Алёшкой остались вдвоём. Покормила, поболтала, померила куртку, уложила спать. На этот раз без звука, обычно же: я большой. Большой-то большой, но после перелёта уснул моментально, на полуслове. Вцепился пальчиками в её руку, не вырвать. Она и не пыталась, пока его рука не ослабела. Тогда осторожно вынула свою и вышла за дверь. По пути в кухню, откуда слышались звуки (надо же и Мише поесть), вынула из кармана ЕГО повестку. Рука немного дрожала. Заглянула, не входя:
- Ты поел?
- Да. Пью чай. Заходи.
Войдя, Катя машинально взглянула на жестяную коробку с чаем, стоявшую на столе: такого ещё не видела. Он всегда из поездок привозит что-нибудь новое.
- Ты будешь? – снимая чайник с плиты, он повернулся к ней.
- Нет. Я пила с Алёшей.
- Как хочешь.
Присаживаясь на краешек высокого узкого стула (сколько раз они сидели за этим столом, а она уже едва вспоминает об этом), она спросила:
- Как вы съездили?
- Хорошо, - кивнул Миша и сделал глоток. – Дождей не было.
И снова молчание.
- Миша, мне повестка пришла…
Он скользнул глазами по бумажке в неё в руке. Равнодушно кивнул. Она мотнула головой: «нет… это не то… не та…», но не успела ничего сказать, он, всё же не выдержав, заговорил:
- Если твой новый муж будет против того, чтобы я виделся с Алёшей, мне придётся обратиться в суд. Надеюсь, ты это понимаешь?
- Ты… о чём ты?
- Ну, как я понимаю, друзьями мы с ним не станем… И на чай друг к другу в гости ходить не будем… Может, он потребует, чтобы я совсем ушёл из вашей жизни… Всякое бывает. А насколько я его знаю, этого варианта можно ждать.
Её рука, державшая повестку, совсем заледенела. Догадка не теплом разливалась, а сковывала страхом. Ещё немного, и она бы всё испортила! Зависла на краю, отклониться, осторожно…
- Ты… ты отпускаешь со мной Алёшу?
Он опустил глаза на чашку, которую держал прямо перед собой.
- Он похож на тебя. Он такой, как ты. И мне больно, - просто сказал он. – Мне надо как-то жить дальше, а с ним, с тобой, я не смогу этого сделать. Я же не только сейчас тобой унижен – я всегда принижен был… Но сейчас врать себе уже не смогу… И Алёшке только хуже будет. А с тобой хорошо. Он тебя ждал… И ждал бы всегда.
- Миша… я не знаю, что сказать… ты… ты самый…
- Не надо, Кать. – Он резко поставил чашку, и чай выплеснулся на его руку, на стол. Но он так и остался сидеть, с янтарными каплями на пальцах. Наклонил вперёд голову, слегка закусил губу. – Но от этого я его любить не перестану, вот что ты должна уяснить. И мы должны договориться, когда я смогу его видеть. Думаю, что и ему это будет нужно. Надеюсь, по крайней мере…
- Ты только не переноси свою обиду на него, хорошо? – в волнении произнесла она. - Он не виноват ни в чём… А главное, что он любит тебя. И ему трудно будет в первое время, и ты мог бы помочь ему. Я поговорю с ним, но и ты поговори. Не мне поможешь – ему, Миша…
- Хорошо, - согласился он. Лицо его стало усталым. Он усмехнулся. – «Свою обиду…» Только если на себя, Кать. Помнишь, как я сказал тебе – у таких отношений нет будущего?.. Как в воду глядел, правда? А ведь говорил просто так… – И, поднявшись, он взял с рабочего стола полотенце и сильными, резкими движениями стал тереть свою мокрую руку.
У неё на глазах выступили слёзы. Она всё смотрела и смотрела, как он оттирает что-то невидимое со своей уже покрасневшей кожи, и слова вдруг столпились, понеслись, обгоняя друг друга, пытаясь успеть, добежать до их собственной финальной линии…
- Я любила тебя, Миша… Я не лгала, я просто не знала… Я хочу, чтобы ты понял: для меня это было честное, хорошее время…
Он удивлённо поднял на неё глаза, как будто думал, что её уже здесь не было. Пожал плечами и, в последний раз проведя полотенцем по руке, повесил его на крючок у мойки.
- Мы оба знали и не знали. А время… и для меня оно было, наверное, хорошим. Но я чувствовал, что это долго не продлится. Да, да, это правда. Я ведь знал, что ты способна любить по-другому, и боялся, что встретишь того, кого так полюбишь… Знаешь, Кать, я ведь почему-то вбил себе в голову, что Жданов тебя не любит. Так легче, наверное… Но ждал кого-то другого. Ведь тебя… тебя так легко полюбить, ну, я уже говорил это. И, в общем-то, не сильно ошибся. Значит, и он любил тоже…
Она сидела с опущенной головой. Сколько любви на земле. Разной, разной…
- Андрюша, позвони Кротову, немедленно, прямо сейчас… Я еду домой с Алёшей…
Последний раз редактировалось natally 25 мар 2010, 12:04, всего редактировалось 4 раз(а).
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Всех лю! 
Толстокожий чурбан 
Пока. 
СПАСИБО! 
И это трудно вообще логикой объяснить 
Тогда забеременела, как тока замуж выскочила(ладна, спишем на неопытность) и ЩАС снова-здорова! 
Блин, ну прям девочка 17-ти лет не иначе... Полный комплект проблем, а она и не подумала, что "могут случиться дети". С Мишей все эти годы думала, а с Андрюшей блин, позабыла фсё. 
Вот же ж... не зря танк в готовности держала... пока задраиваюсь в реал, до встречи. 
Она сама, интересно не переживает на этот счёт. Эх, Катька-Катька. 
