|
14
Как громом поражённый, стоял он посреди комнаты. Кровь бешено стучала в висках, при каждом ударе причиняя невыносимую боль и впечатывая в сознание всё же произнесённое ею слово «разойтись».
Один только раз в жизни он испытывал такое – когда она сказала на Совете директоров, что увольняется и уходит из компании. Тогда в глубине души, подсознательно он тоже чувствовал приближение чего-то страшного, неминуемого, но до последнего лгал себе, что ничего не случится и только в его силах всё исправить.
Сейчас – с самого начала разговора он понял, что сжёг все мосты, загнал её в тупик, из которого было два выхода: либо простить ему грубость и продолжить борьбу за них обоих, либо обрубить нити, связывающие их, освободить его от себя и освободиться самой. Она выбрала второе.
И сейчас, как и тогда, мертвенная бледность всё больше заливала его лицо, ноздри расширялись, чтобы впустить в лёгкие хоть немного воздуха, он расправил плечи и, покачиваясь, отступил на шаг назад, в сторону... Потом сел на кровать, тупо глядя на свои сотрясаемые дрожью руки.
А что он хотел? Чтобы она продолжала опекать его, как ребёнка или сумасшедшего? Ведь он сам, первый, протестовал против этого. Теперь она хоть перестала жалеть его, поставила на одну доску с собой… Но почему? Почему она выбрала этот путь? И снова в памяти его зазвучал её голос: «…я устала сражаться с тобой и за тебя… у меня больше нет сил…»… Больше нет сил… Неужели последним её, самым трудным, усилием было то, в чём он, всё же не веря до конца, обвинял её со вчерашнего вечера?!
Он рухнул на постель, которая ещё хранила тепло её тела, и уткнулся лицом в подушку, сжимая её края дрожащими руками. Мотал головой, всё больше вжимаясь в подушку. Он сходит с ума… Он на самом деле не думал так, он сказал это просто для того, чтобы услышать от неё, что это неправда… Невозможно поверить в это, это просто навязчивые выдумки его ревнивого воображения, незрелая, мальчишеская попытка уколоть её и себя побольнее… А она… Она ушла. Вот что он сделал.
Так всегда было с ним. Сколько раз он испытывал её терпение, беспричинно оскорбляя её, раня её первым, что приходило в голову. И каждый раз был уверен, что она простит и поймёт его. И так и было – до сегодняшнего дня.
Он так привык к этому уникальному, будоражащему его сочетанию в ней жены-дочери и жены-матери, что, не задумываясь, пользовался этим, порой находясь на лезвии бритвы, балансируя на грани… И подсознательно испытывал удовлетворение, убеждаясь каждый раз, что действовал безошибочно, что правильно предугадывал её реакцию.
И вот – доигрался с огнём, порезался, оступился… Налетел на что-то, неподвластное ему, недоступное, опасное. Убил сам себя. Ведь это было самоубийством. Ведь он не сможет жить без неё.
А она? Она сможет? Ведь, несмотря ни на что, она любит его, у него осталась её любовь, он знает это, он чувствует это… А что он сказал ей? Он и это подверг сомнению, походя и жестоко расправившись с единственным, что давало смысл жить и вливало силы. Скотина… Мазохист… Самоубийца.
И, не имея возможности покончить с собой физически, надо вернуть её – чтобы не быть мёртвым внутри. Она ведь тоже умрёт… только есть в ней какой-то стержень, который даст ей силы выстоять. А его стержень – это она.
Она больше не услышит от него ни одного обидного слова, ни одного упрёка. Он кинется ей в ноги, будет умолять остаться, пообещает ей всё, что угодно, и выполнит всё, что угодно. Заставит себя забыть о Малиновском, выбросит из головы навязчивые видения. Должна же она пожалеть себя… В первую очередь – себя.
Но, стоило только ему проявить стойкость и почувствовать себя более-менее уверенно, как снова всплывало перед ним её испуганное лицо и звучали в ушах сказанные ею роковые слова, и снова его охватывала паника, и снова им овладевал страх, что он не успеет, что он не сумеет…
Как жить… Как?
Катя… Катя-я-я…
***
Она вышла из комнаты, одной рукой пытаясь на ходу завязать пояс пеньюара. Сперва по инерции она шла быстро, потом всё медленнее и медленнее и, наконец, подойдя к лестнице, в изнеможении оперлась на перила, и из глаз её хлынули слёзы. Опухшая губа болела, рукой невозможно было пошевелить. Не в силах сдержать рыдания, она громко, всхлипывая, плакала, медленно спускаясь по лестнице.
Потом долго сидела в гостиной, забившись в угол дивана, и ждала, когда он выйдет из спальни, чтобы вернуться туда и переодеться. Проснулась мадам Бертье; зайдя в гостиную, увидела заплаканную, сжавшуюся в комочек на диване Катю и, не в силах скрыть удивления, спросила её, куда девать оставшиеся продукты. Катя ответила, что она может забрать их себе и что сама она после обеда зайдёт к ней попрощаться. Мадам Бертье тепло поблагодарила её и, взглянув напоследок с жалостью и сочувствием, ушла на кухню.
Возился во дворе Жан-Поль, чистил дорожки, поливал кусты. Потом ушёл к бассейну – сливать воду. До весны никто не будет жить в доме, нужно завершить сезон как положено. Катя поднялась с дивана, вышла из дома и, подойдя к бассейну, смотрела, как медленно уходит из него вода, обнажая глянцевую поверхность ярко-голубой плитки, как сиротливо мечутся по воде жёлтые листья пробкового дуба, уже начавшего терять свою крону, и оседают яркими одинокими пятнышками на дне бассейна… Когда последние капли воды ушли в сточный желоб, Катя повернулась и пошла к дому.
Едва войдя в дом, она услышала справа от себя чьи-то шаги и вздрогнула. Повернув голову, увидела спину Андрея, удалявшегося в сторону кухни и веранды, и поспешила подняться в спальню.
Всё здесь хранило следы недавнего разговора. Постель разворошена, подушка откинута в сторону; на тумбочке – стакан, из которого он пил коньяк, и бутылка… Но ей казалось, что было это давным-давно и словно бы во сне.
Зазвонил мобильный, лежавший на её тумбочке. Она взглянула на экран: Малиновский. Постояла в нерешительности несколько секунд, потом всё же ответила на звонок.
- Кать, ну как вы там? – раздался в трубке бодрый голос Романа.
- Всё нормально, самолёт в три часа…
- Так это же отлично! Успеете заехать ко мне…
- Прости, Рома, но я боюсь, что не получится…
- Андрей всё никак не отойдёт? Понимаю… Но он же радоваться должен! И к тому же – он ведь не знает, что мы с тобой встречались!
- Рома, не в этом дело, - нетерпеливо перебила его она. – Мы просто не успеем… Поскорее выздоравливай. Пок…
- Катя, подожди!.. Но я хоть позвонить вам в Москве могу?
Она помолчала немного. Сказать ему правду - немыслимо. Это значит опять впустить его в их жизнь и вызвать дальнейшие расспросы. А она просто не в состоянии сейчас говорить об этом с кем бы то ни было. Да и с ним самим общаться желания нет… Хоть она и не поверила, просто не могла поверить в правдивость слов Андрея о намерениях Малиновского, всё, что случилось в последние дни, тот факт, что Ане было известно о её посещениях и она рассказала об этом Андрею, оставило какой-то тяжёлый, нечистый осадок в её душе. Ей было неприятно даже думать о нём теперь. И всё же – объяснять ему всё это выше её сил.
- Конечно, звони. Извини, мне нужно собираться. Пока. – Она нажала кнопку и уже хотела положить телефон обратно, но передумала и набрала длинный номер. Она слушала длинные гудки, и губы её непроизвольно растягивались в улыбке. Наконец в трубке раздался далёкий родной голос, и внутри у неё всё перевернулось от радости.
- Мам, это я! Здравствуй…
- Доченька, Катенька, ну, слава Богу! А то я уже думала-думала, ты же три дня не звонила, а нам с папой не разрешаешь звонить… Ну, как вы там? У вас всё в порядке?
- Да, мам, всё хорошо, мы сегодня прилетаем…
- Сегодня?! Катенька… А как же… Ведь мы же ничего не знали…
- Ну, мам, ну чего ты волнуешься? Вот и узнали… Самолёт в три часа. Я вечером приеду к вам.
- Прямо сегодня? Вечером? Ой, как хорошо! Я приготовлю всё, как ты любишь… А Андрей? Он тоже приедет?
- Нет, я одна заеду, Андрей будет дома…
- Да?.. Ну, хорошо, Катенька, целую. Папа тоже целует. Ждём тебя.
Она медленно положила телефон на тумбочку, постояла немного в задумчивости и пошла в ванную.
***
Молча сидели они друг напротив друга за обеденным столом. Он лишь изредка, когда был уверен, что она не видит, взглядывал на её бледное лицо, на аккуратно причёсанные и уложенные сзади в затейливый пучок волосы, на руку, почти всей кистью спрятанную под длинным рукавом лёгкой, словно разлетающейся блузки. Когда он отводил глаза и смотрел прямо перед собой в тарелку, низко опустив голову и хмуро сдвинув брови, она бросала на него взгляд, полный печали, сожаления и боли, и потом тоже опускала глаза.
То же было и в такси, везущем их в аэропорт, и в самолёте. Он терпеливо ждал, когда окажется наконец под защитой стен их общего, с такой любовью обустроенного дома, а она с какой-то тоскливой обречённостью смотрела на его руку, лежащую на ручке кресла в нескольких сантиметрах от её руки. И всё же рука эта сейчас была дальше от неё, чем Лазурный берег, который они покинули.
Зайдя в квартиру и небрежно бросив сумки в холле, он настороженно следил за ней, за каждым её шагом, за каждым жестом. Она разобрала сумки, аккуратно разложила вещи по местам, потом пошла поливать цветы, включила стиральную машину… И он вздохнул с облегчением, поняв, что страхи его напрасны. И уже взял с полки в холле связку ключей, чтобы спуститься в гараж и осмотреть машину, и даже попытался посмотреть открыто и улыбнуться ей, уходя, - и вдруг увидел, что она, сняв летние брюки, в которых приехала, надевает джинсы и достаёт из шкафа джемпер, чтобы надеть его поверх блузки.
- Куда ты? – стараясь не показывать своего беспокойства, осторожно спросил он.
- Поеду к родителям, - одеваясь и не глядя на него, сказала она.
Он швырнул ключи обратно на полку, сбросил кроссовки, вошёл в комнату и встал у двери, заложив руки за спину.
- А потом? – проговорил он, внимательно оглядывая её.
- Сегодня останусь у них. А потом – пока не знаю. Я позвоню тебе. А послезавтра увидимся в офисе. – Она закрыла дверцу шкафа, повернулась к нему.
Несколько минут длилось молчание, и наконец он сказал:
- Ты что, серьёзно? Не говори глупостей…
Она вздохнула тихонько, подошла к окну, отодвинула занавеску.
- Знаешь, Андрей, - оборачиваясь к нему, проговорила она, - вот я смотрю на тебя: как ты ешь, пьёшь, говоришь, - и мне кажется, я совсем тебя не знаю. Может быть, я сама виновата… нет, даже наверняка я сама виновата, но я… я не могу иначе! Мне плохо… мне надо побыть одной. И тебе надо побыть одному… тебе – даже больше, чем мне.
Он криво усмехнулся.
- Кому – надо? Для чего – надо? Ты убиваешь меня, неужели ты не понимаешь? – Он нетерпеливо махнул головой, словно не желая ничего слушать. – Ты не уйдёшь. Ты просто так это говоришь, ты не веришь сама себе. Ты не поступишь так со мной… и с собой.
Она молча смотрела на него, и он видел в её уставшем спокойном взгляде решимость, сознание неизбежности, обречённость... И, чтобы не видеть этого взгляда, чтобы погасить эту обречённость в её глазах, он шагнул к ней, порывисто обнял и прижал к себе, всем своим существом ощущая, как сильно соскучился по ней.
- Ты не уйдёшь, - дрогнувшим голосом повторил он. – Завтра ты проснёшься и поймёшь, что всё, что случилось, осталось позади и не имеет значения… Кать… Катя… - внезапно прошептал он, прижимаясь щекой к её волосам, и лицо его исказилось гримасой страдания.
Но она, прижав кулачки к его груди, замотала головой и отстранилась от него, прикрыв глаза.
- Будет ещё хуже… Пойми… Неужели ты не видишь? – с мольбой в голосе сказала она. - Чтобы наладить всё, надо всё изменить. И нам… мне и тебе надо подумать – как.
Он качнул головой и с отчаянной улыбкой попытался снова притянуть её к себе, но она крепко прижимала вытянутые руки к его груди, и он отпустил её. Стоял и хмуро разглядывал её исподлобья.
- Ты сейчас уйдёшь. Где будешь потом – не говоришь. А как насчёт того, что ты всё ещё моя жена и мне небезразлично, где ты будешь ночевать? – цепляясь за остатки терпения, всё ещё надеясь остановить её, тихо сказал он. Нельзя, нельзя вести себя с ней, как обычно, давая волю своим чувствам… Иначе она потеряет последние остатки уважения к нему и будет презирать его.
Она вздрогнула, с болью посмотрела на него.
- Ты снова пытаешься оскорбить меня? Не надо… - Она покачала головой. – Ты же знаешь, как мне плохо…
- А если не знаю? – с вызовом проговорил он. – Не знаю, Кать? Ты ведь даже по имени меня теперь редко называешь…
Она изумлённо смотрела на него.
- А если это правда и ты действительно любишь меня, то почему уходишь? Ты же сама сказала – НАМ надо изменить…
Ему показалось, что он увидел в её глазах сомнение, замешательство… «Вот! Вот оно! – с торжеством подумал он. – Вот сейчас я могу остановить её!». И он протянул руку, чтобы взять её за руку, но она вдруг с инстинктивным испугом отдёрнула руку, и так красноречив, так полон горестного напоминания был этот жест, словно бы объясняя ему всё без лишних слов, что он отступил на шаг назад и медленно опустил свою руку.
Ему так хотелось, чтобы она сказала, что любит его по-прежнему, что всегда будет любить его… И самому хотелось сказать о своей любви, произнести какие-то добрые, тёплые слова, но словно кто-то сжал его горло железной рукой и запретил говорить об этом. Он чувствовал, что какая-то часть его уже отмирает, становится немой и холодной. Так вот что такое смерть, с каким-то отстранённым удивлением и интересом думал он. Сперва бывает больно, очень больно, так, что порой хочется выть и кричать, но эта боль – живая, признак жизни, борьбы, надежды. А потом постепенно боль уходит, и рана перестаёт пульсировать и кровоточить, и на её месте образуется белый, холодный, мёртвый рубец.
И, видимо, увидев в его глазах что-то такое, с чем она никогда раньше не сталкивалась, что испугало и смягчило её, она быстро шагнула к нему, страстно прижалась на миг губами к его губам… зажмурившись, метнулась мимо него к двери и выбежала из комнаты.
А он остался стоять на месте и с жалобной улыбкой смотреть в пустоту – на то место, где только что стояла она. Не пошевелился, даже услышав звук захлопываемой двери. Всё стоял и стоял, вглядываясь в сумерки за окном.
Она остановила машину вблизи многолюдной улицы. Выйдя из машины, слилась с толпой. Мимо проходили люди, громко разговаривая, смеясь, иные – нахмурясь; на перекрёстках зелёный свет сменял красный, и яркие огни светофоров зажигались, освещая серую мглу сгущающихся сумерек вместо запаздывающих фонарей; гудели сигналами и визжали тормозами проезжающие мимо автомобили. У всех этих людей, идущих рядом с ней и сидящих в машинах, продолжалась жизнь – они радовались, огорчались, смеялись, плакали, решали проблемы, суетились, боролись. И она, не вытирая льющихся по лицу слёз, шла среди людей, надеясь найти ответ, почему же случилось так, что часть её жизни, вся её прежняя жизнь тихо угасла, подобно солнцу, каждый день склоняющемуся к горизонту и уступающему дорогу вечеру и ночи.
Он стоял и вглядывался в сумерки за окном. И тоже думал о вечере и ночи, наступивших в его жизни. И вдруг, среди мыслей о закате собственного сердца, подобно неожиданному солнечному лучу, промелькнула мысль об утре, о рассвете, о новом дне. И, улыбаясь жалобно в этот вечер за окном, он с отчаянной надеждой шептал её имя и верил, что когда-нибудь настанет такой день, когда он скажет ей: «Кать…» - и она отзовётся тут же: «А?» - как эхо его, как продолжение, как сама его любовь.
-------------------------------------------------------------------------
КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
"Все они марионетки в ловких и натруженных руках" 
), неужели он действительно думает, что сможет утешить своё самолюбие и добьётся Кати всеми правдами и неправдами???
Без вас ничего бы не было, ваша помощь неоценима.
Но ведь могло быть и похуже. Настораживает то,что Андрей-то всё таки увидело светлый лучик среди темноты и поверил,что всё наладится.А вот Катя...Да если ещё и Малиновский опять на гаризонте объявится...
