|
13
Он молча вёл машину. О чём было говорить? Он знал всё, что она может сказать ему. Более того – он знал, что это будет правдой. Но боль от этого не становилась меньше, она медленно точила его, съедала его изнутри.
Она солгала ему. Она пообещала, что никуда не уедет с виллы, будет ждать его – и тут же поехала в Левилль к Малиновскому. Ещё видя его перед собой, ещё теплея от его прикосновений, знала, что будет делать через час. И улыбалась, и лгала, боясь обидеть его, боясь оскорбить его чувства. Опять щадила его, опять опекала. Не верила ни единому его слову, проверяла, удостоверялась лично. Лично. Вот любимое слово всех их партнёров, банкиров, поставщиков и даже модельеров, которых они время от времени приглашали со стороны с тех пор, как из компании ушёл Милко.
Судя по тому, что она продолжает жалеть Малиновского, тот постарался изобразить из себя ангела. Это вообще новая роль для него, и, если бы не было так больно, интересно было бы понаблюдать за ней. В тот миг, когда он появился на свадьбе и загадочно переглянулся с Катей (ну как же, сюрприз), Андрей увидел признаки этой новой роли, которую, по-видимому, Малиновский собирался отныне играть при его жене. И он снисходительно посмеялся бы над этим и забыл бы об этом, если бы не неожиданное появление Романа на вилле и внезапная ненависть, которой он воспылал к ним. Да, к ним обоим, ведь он хочет отомстить Андрею не за что-нибудь, а за Катину любовь к нему. Значит, и её ненавидит какой-то странной, болезненной ненавистью за то, что она любит его, Андрея. И поэтому не пощадит её и не отступится от своих планов… Но неужели он думает, что Катя может ответить ему? Ведь это смешно, немыслимо, неужели он не понимает? И как далеко способен зайти он в своих фантазиях, как долго собирается пробовать на вкус свои рискованные игры? Одно утешает: в эти дни, пока его не было, Роман не причинил ей вреда и не открыл перед ней того, что так цинично не побоялся открыть перед ним, её мужем. Что ж, он сам откроет ей всю правду… Пока она, играя в свои психологические ребусы, сама не попалась в ловушку, сама не стала жертвой извращённой психологической игры…
Дурочка… Маленькая наивная дурочка, верящая в чудесные превращения. Или она с самого начала считала, что в Роме больше хорошего, чем плохого, и видела его таким, каким он прикидывался перед ней?..
Чёрт, ну почему же так плохо, так больно… Что-то точит его, не даёт ему покоя, какое-то смутное сомнение, прочно засевшее на задворках сознания, но никак не желающее оформиться в чёткую и ясную мысль...
Она вышла из машины и обернулась к нему, уже стоящему у двери машины со своей стороны.
- Ты зря не хочешь выслушать меня, - тихо сказала она. – От этого все наши беды.
- Я знаю всё, что ты скажешь мне. И потом, я ненавижу сериалы именно из-за того, что в них любимое выражение героев: «Нам нужно поговорить». – Он помолчал немного, потом снова посмотрел на неё. Чувства его словно атрофировались, как будто кто-то милосердный сделал ему временный наркоз. - Это смешно, но мне действительно надо поговорить с тобой. Но не сейчас. Позже.
- Когда? – Она смотрела на него в упор, из последних сил выдерживая напряжение, и, несмотря на обуревавшие его чувства, где-то на краю сознания мелькнула вновь мысль о её усталости и сердце его дрогнуло от жалости.
- Может быть, вечером. Может быть, завтра, по дороге в аэропорт. Не знаю. Я уезжаю до вечера, - сказал он, отведя глаза.
- Куда?
- В Левилль, - он пожал плечами. - Смешно, правда? Опять этот Левилль, вариантов катастрофически мало…
Она хотела спросить, не договорился ли он встретиться с Аней, но слова не шли у неё с языка. Какой-то фантасмагорический спектакль, какая-то странная пьеса, вышедшая из-под чьего-то безумного пера…
- Надеюсь, ты не рванёшь следом за мной? – всё-таки не удержавшись, язвительно и хмуро проговорил он, глядя на неё исподлобья. – К Роме? Вдруг я ему сейчас шею сверну? Не волнуйся, я его больше видеть не хочу… Или ты уже попривыкла к нему и просто так поедешь? Тоже вариант…
Она смотрела на него широко раскрытыми глазами.
- Замолчи… - прошептала она.
Его лицо вдруг исказила гримаса страдания, и он сказал задыхаясь:
- Ты… Ты…
- Я прошу тебя, замолчи! – Она закрыла лицо руками и стояла не шевелясь, а он в бессильной ярости сжимал кулаки, с болью глядя на неё. Потом распахнул дверь машины, сел внутрь. Через секунду раздался шум двигателя. На большой скорости машина дала задний ход и, резко развернувшись перед домом, выехала на дорогу.
***
…Где это было? В Палермо? В Нью-Йорке? В Париже? В Москве? Как жаль, что он уже никогда не узнает этого…
… Тихая улочка, маленький домик в несколько этажей, на самом верху – мансарда. Мансарда, из которой через маленькую дверцу можно выйти прямо на выложенную красной черепицей, нагретую солнцем крышу. Увитые зелёным плющом окно и стена мансарды, голуби, мирно воркующие на крыше; на подоконнике, рядом с дверцей, - заботливо выращенные её руками, оберегаемые ею безымянные цветы…
Утром они просыпаются, идут варить кофе, или какао, или заваривать чай. Она жарит гренки на простой маленькой сковородке, а он помогает ей. Нарезав аккуратными квадратиками свежий белый хлеб, опирается согнутой в локте рукой на стол и, положив голову на руку, смотрит, как она взбивает яйца, вливает молоко… А потом они сидят рядышком на крыше, пьют кофе и крошками оставшейся булки кормят голубей.
Но как-то ночью, когда они уснули… Нет, кажется, был ещё только вечер, но они, устав за день, рано легли спать… Что-то произошло, а они даже и не поняли – что. Не успели понять, не успели проснуться. То ли какой-то великан, шаля и забавляясь, ткнул кончиком огромного пальца в мансарду и она развалилась, как карточный домик, то ли внезапно налетел ураган и смёл её, разрушил в один миг, как игрушечную.
Он чувствовал, что что-то происходит, но не мог открыть глаза, не мог ничего сделать. Она тихо стонала во сне и судорожно цеплялась за него, но всё, на что он был способен, - это сжимать её в своих объятиях и прикрывать своим телом. И бормотал, нервно, задыхаясь, бормотал: «Нет… Нет… Не надо… Нет…»…
- Ты посмотри, он ещё и упирается! – где-то над ухом у него раздался возмущённый возглас, изданный густым тяжёлым басом. – С этими иностранцами всегда проблемы! Наверное, американец…
- Нет, точно не американец, уж это распознать легко, - отвечал басу мелодичный женский голос. – Только такие неучи, как ты, не знают английского.
…Они говорят по-французски? Значит, всё-таки в Париже?.. Но какая-то сила всё настойчивее тянула его куда-то, и грезить о мансарде и о чём-то страшном, случившемся с ней, было больше некогда. Он отчаянно сопротивлялся, вырывался из чьих-то сцепивших его железной хваткой рук и наконец, после одного особенно отчаянного усилия вырваться, отлетел куда-то со всей силы и больно ударился обо что-то. И удар этот заставил его открыть налитые кровью, затуманенные алкоголем глаза и обвести ими пустой зал небольшого уютного левилльского бара, в котором несколько часов назад он выпил свою первую порцию виски.
Прямо перед ним стоял какой-то верзила в шортах и настороженно следил за каждым его движением, готовый в любую минуту кинуться к нему и скрутить. Неподалёку от верзилы у стойки бара стояла женщина средних лет и спокойно протирала составленные в ряд на стойке стаканы. Она перехватила взгляд Андрея и, видимо, увидев в нём что-то, окончательно успокоившее её, повернулась к верзиле и проговорила:
- Жерар, оставь его в покое. Помоги лучше дойти до такси.
Андрей замотал головой и, озираясь по сторонам, сделал несколько нетвёрдых шагов к стойке.
- Не надо… не надо такси… - пробормотал он, настойчиво шаря глазами по полированной поверхности стойки.
- Месье, вы что-то ищете? И я не поняла про такси… - мягко проговорила женщина – видимо, хозяйка бара.
Андрей усиленно закивал головой, с надеждой уставившись на неё.
- Ищу… очки… Оч-ки…
- Ах, очки! – с облегчением произнесла женщина и, протянув руку куда-то за стаканы, достала его очки. Отдав их Андрею, благодушно смотрела, как он пытается надеть их. – Когда вы уснули, положили голову на руки… вот так… - и она продемонстрировала, как Андрей лежал на стойке,- очки соскользнули, и я подумала, что лучше будет убрать их, чтобы они не упали и не разбились.
Он пробормотал слова благодарности, широко выбросил вперёд руку, помахал ею небрежно и, шатаясь, прошёл мимо верзилы к выходу. Верзила повернулся и с любопытством смотрел ему вслед.
Он плохо помнил, как, чертыхаясь, добрался до машины, плюхнулся на сиденье, завёл двигатель… Как ехал по набившей оскомину дороге – не помнил вообще. Лишь тёмные силуэты свечей-кипарисов по обе стороны дороги и еле различимый в шуме двигателя рокот морской волны, набегающей на берег. А может, он просто знал, что море должно глухо рокотать где-то поблизости, вот ему и казалось, что он слышит его.
Чудом не уткнув машину бампером в бортик бассейна, он махнул рукой по ключу зажигания и заглушил двигатель. Выбрался наружу; нетвёрдо стоя на ногах, мрачно обводил взглядом тёмный дом и бассейн с мерцающей в лучах подсветки водой… Наконец, тронувшись с места, медленно добрался до дома, дёрнул на себя входную дверь. Сделав несколько шагов до гостиной, подошёл к дивану и, не раздеваясь, тяжёло рухнул на него лицом вниз. Полежав так с минуту, приподнял голову, снял очки, бросил их на пол и, снова уронив голову на диван, погрузился в непроглядную черноту тяжёлого, уже без всяких сновидений, сна.
… Проснулся от привычной уже, тянущей боли в сердце и от того, что ему ужасно хотелось пить. За несколько лет почти трезвой жизни он так отвык от таких ранних пробуждений, что уже забыл, какие мучения они способны причинять. Но тело всё вспомнило за него, и, прежде чем мозг успел проясниться, ноги сами понесли его на кухню. Открыв холодильник, он достал оттуда пластиковую бутылку с водой и, с трудом разлепив пересохшие губы, с жадностью приник губами к горлышку бутылки. Выпив всё до капли, с отвращением отшвырнул пустую бутылку в мусорную корзину и подошёл к мойке. Открыв кран, наклонился и долго плескал ладонью ледяную воду на лицо. Наконец выпрямился, выключил воду и оглянулся по сторонам в поисках полотенца. Не увидев ничего подходящего, махнул рукой и вышел из кухни.
Подойдя к лестнице, он в нерешительности остановился и посмотрел на часы. Полпятого. Замечательно. Лучше не бывает. Картинка из анекдотов. Но надо в душ, а душ только в спальне. Да и вообще…
Осторожно ступая, он подошёл к двери спальни, тихо открыл её. Старательно направленный на окно и стену взгляд всё же успел захватить в своё поле что-то такое, от чего боль в сердце усилилась, и он, стремясь быстрее избавиться от неё, быстро прошёл в ванную, дверь в которую была в дальнем конце комнаты.
Повернув краны, шагнул под душ и долго стоял неподвижно, с наслаждением подставив лицо прохладным струям. Потом выключил воду; вытираясь, всматривался в своё отражение в зеркале - помятое небритое лицо, глаза, как у загнанного зверя… Отвернувшись от зеркала, натянул брюки и вышел из ванной. И тут же сердце сжалось в маленький колючий комочек и перевернулось в груди. Катя сидела в постели и, близоруко щурясь, испуганно смотрела на него.
Он подавил желание, выработанное привычкой, тут же броситься к тумбочке и подать ей линзы и вместо этого подошёл к окну и отодвинул жалюзи. В комнату пролился неверный свет сентябрьского утра.
- Где ты был? – так жалобно, так кротко спросила она, что у него сразу же перехватило дыхание, и некоторое время он молчал, не в силах произнести ни слова. Разозлившись на себя за это, наконец проговорил хрипло:
- Какая разница? Не делай вид, что тебе это интересно.
Стоя к ней спиной, он радовался, что не видит её лица. Тяжёлая с похмелья голова, получившая временное облегчение от душа, снова начинала кружиться, сердце болело всё больше и больше… И зачем он пришёл сюда? Пережил бы и без душа.
За спиной снова раздался её тихий голос.
- Андрей, не бросай меня… Я люблю тебя…
Не выдержав, он порывисто обернулся к ней, прищурился.
- «Не бросай», «люблю»… Ты сама себя слышишь? Ты ведь врёшь самой себе. А может, уже и не врёшь…
Несколько секунд она молчала, и губы её дрогнули.
- Ты… не веришь мне?
- Жалость – не любовь, - отрезал он и снова отвернулся к окну, заложив руки в карманы. И сразу же почувствовал, как, начиная с кончиков пальцев, его руки стала охватывать дрожь и на лбу выступили холодные капли пота. Нет, он явно не справляется с этим утром. Чуть обернувшись, спросил, не глядя на неё:
- У нас выпить есть что-нибудь?
Немного помедлив, она кивнула на сумки, подготовленные для отъезда и составленные в ряд у стены возле шкафа.
- В зелёной сумке, на самом верху, коньяк. Только… - И замолчала, увидев, с какой торопливостью он уже расстёгивает молнию и шарит в сумке в поисках бутылки.
Взяв со своей тумбочки стакан для воды, он щедро плеснул в него коньяка и залпом выпил. Чуть поморщившись, поставил стакан на тумбочку и снова отошёл к окну. Стоял и с удовлетворением чувствовал, как коньяк разливается по всему телу, даря тепло и успокаивая. И даже боль стала почти неощутимой… Он ведь ещё вчера понял истинную причину этой боли и уже стал привыкать к ней. Иначе - как выжить?..
- Из автоцентра приедут? – спокойно спросил он.
- Да, в десять часов. Деньги они получили, так что заберут машины – и всё… Андрей…
Он молчал, как будто не услышав её призыва.
- Посмотри на меня, я прошу тебя.
Он помедлил немного, потом всё же повернулся и, прищурившись, посмотрел на неё. Взгляд у неё был рассеянный, как всегда без линз или очков, и придавал лицу такое беспомощное, такое трогательное выражение… Чтобы удержаться, не сгореть от желания, не расплавиться от нежности, смотреть на неё такую можно лишь прикрыв глаза.
- Ты любишь меня? – спросила она.
Он насмешливо скривил чуть подрагивающие губы. Самое время признаваться в любви. Ему – ей.
- Пойми, то, что ты видел тогда… У веранды… Это ничего не значит… Его просто занесло. Я поняла и простила его. И ты должен простить. И отпустить.
Господи, что она несёт? И он должен выслушивать всё это?! Хотя… В этом что-то есть, пусть говорит, а он послушает, куда её саму завело её человеколюбие.
- Я много думала в эти дни… Ведь ты совсем не раскаялся в том, что сделал. Будь ещё одна возможность – и, может быть, ты довёл бы всё до конца. А так нельзя, я не хочу так… Я знаю, ты способен простить, просто нужно попытаться, сделать над собой усилие… Роман – он хороший, добрый, да ты и сам знаешь это. Андрюш, верь мне, я провела с ним в эти дни много времени, я поняла…
Его лицо дёрнулось вдруг, как будто его ужалили, и уголки рта поползли вниз.
- Дура! Идиотка! – прошипел он, сжимая кулаки. – Замолчи!
Из её лица, казалось, ушла вся кровь, и оно стало белым, как мел. И она заморгала вдруг часто-часто, и уцепилась дрожащими пальцами за край одеяла…
- Да ты знаешь хоть, что ему нужно было от тебя?! Ты знаешь, чего он требовал от меня за своё молчание?! Я хотел… хотел потом рассказать тебе, но не успел… не успел… - Он постепенно терял силы от осознания своей непоправимой ошибки, и крик его перешёл в бормотание... – Ведь он задумал переспать с тобой… с самого начала, как только приехал… А потом шантажировал меня этим…
Пока он говорил, она застыла в постели, прикрыв глаза, и вдруг, внезапно сорвавшись с места, вскочила с кровати и, путаясь в рукавах, пыталась дрожащими руками надеть пеньюар… Накинув его кое-как, рванулась к двери, но он, в один прыжок преодолев расстояние до неё, схватил её за руку и рванул на себя, подталкивая обратно к постели.
- Катя, ты не уйдёшь… не уйдёшь… - тяжело дыша, проговорил он, стоя вплотную над ней, уже сидящей на краю постели и пытающейся вырвать свою руку из его руки.
- Пусти, мне больно, - задыхаясь, простонала она.
- А мне? Мне не больно? – И он продолжал крепко сжимать её запястье, и лицо его было искажено страданием.
- Я не верю тебе… Ты наговариваешь на него… У меня с ним ничего не было и не может быть…
- Это ты меня опять жалеешь?.. Не стОит, я уже почти смирился… Ты же знаешь меня, всё рассчитала… Не бойся, вены не вскрою… Ведь главное – в тюрьме не оказаться, а то, что жена спит с другим ради моего спасения, - пустяк, ерунда, проехали и забыли… К тому же он не противен тебе, это как акт милосердия – помоги ближнему своему… - Склонившись к ней, он пытался шептать ей прямо в ухо, несмотря на то, что она вырывалась, и снова в голосе его была слышна угроза, и его горячее дыхание, смешанное с ароматом коньяка, опаляло ей кожу. Она снова попыталась вырваться, извивалась, тянула его за своим телом, но он словно приковал её к себе одной рукой и только, зло усмехаясь, следил за её попытками… Наконец внезапным резким движением другой, свободной руки он притянул её мятущуюся голову к себе и впился в её губы неистовым поцелуем, от которого ей стало больно… Наконец он оторвался от неё; не разгибаясь, смотрел на неё, растрёпанную, покрасневшую, оцепеневшую от ужаса, и, несмотря на ярость, владевшую всем его существом, в глазах у него была какая-то отчаянная нежность.
- Как тебе было с ним, Кать? Тебе понравилось? Он лучше меня? Скажи мне, не бойся…
- Отпусти меня, - тихо, но твёрдо сказала она, в упор глядя на него. В глазах его на миг промелькнуло восхищение, и он вдруг разогнулся и медленно разжал пальцы. На запястье её алела глубокая полоса. Она обессиленно опустила руку, отвела её в сторону, словно рука онемела и перестала быть частью её тела. Пытаясь запахнуть пеньюар на груди второй рукой, она поднялась с кровати.
- Я устала сражаться с тобой и за тебя, - каким-то неживым голосом сказала она. – У меня больше нет сил. Нам надо разойтись, хотя бы на время. Я думаю, теперь ты сам понимаешь это.
Она повернулась и пошла к двери. А он больше не пытался остановить её.
------------------------------------------------------------------------------------
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
