|
2
Поля проносились мимо с оглушительной скоростью. Кате казалось, что она слышит скорость, шум закладывает ей уши. Вначале это было свежо, и ново, и она радовалась, как ребёнок, «позабыв обо всём на свете», но со временем обрело действие обратного эффекта. Скорости стало слишком много, как и свежести, и новизны… «Максим, поедем медленнее», - попросила она и почти сразу же увидела и жухлую траву в поле, и деревца, растущие у дороги, и указатели, и ещё много-много всего приметного, что смазывалось и сливалось, когда Максим утапливал ногу в педаль газа.
- Ты умеешь водить? – спросил он, и она кивнула, не отводя взгляда от дороги. Как же можно устать от города, а ведь она никогда по-настоящему не понимала этого выражения.
- Просто права есть или умеешь? – настойчиво улыбнулся его голос. Она тоже улыбнулась.
- Ну… думаю, что умею. Если будет надо, другого не дано.
- В этом вся ты. Воплощение воли.
- Что-о-о? – почти засмеялась она, повернувшись к нему. Но, хоть и не было заслуженным восхищение, которое она уловила в его голосе, мягкой благодарностью, как всегда, откликнулось что-то внутри. - Спасибо, конечно, но это далеко не так.
Он кивнул, загадочно улыбнувшись уголком губ.
- Ну, если бы ты ответила по-другому, это была бы не ты. Не воплощение воли, - повторил, мельком взглянув, и в глазах - искры, происхождение которых она иногда не могла разгадать. - А я вот безвольный. На это тоже, конечно, нужна особая решимость, - и он снова улыбнулся, - но с ответственностью воли не сравнить. Даже в том, что я признаю это, моя безответственность. Это легко, удобно. Ни к чему не обязывает. Но рядом с тобой даже я как-то дисциплинируюсь.
Катя шутливо толкнула его в бок.
- Хватит меня нахваливать. Лучше скажи, что тебе надо от меня, раз ты так откровенно льстишь.
- Быть рядом, и всё, - серьёзно и как бы рассеянно ответил он, выворачивая руль для поворота.
- И всё… - продолжая улыбаться, покачала головой она. Надо было чем-то прикрыть эту его неслучайную мысль.
- И всё. – И он улыбнулся в ответ, поддержав её в этой игре. Глубоко вздохнули.
Когда они приехали на место, не было ещё и одиннадцати.
- При желании можно завалиться спать, - сказал Максим, идя от машины, пружиня шагом под тяжестью сумки с продуктами. – Порядок наводить не надо, здесь всё подготовлено. Так что, если хочешь, я серьёзно, Катюш, ложись наверху, увидишь, как здесь спится. – Поняв, что она, конечно же, собирается возражать, добавил: - А мы зачем сюда приехали? Зачем я привёз тебя? От-ды-хать. В том числе и спать, а как ты думала.
С удивлением осознав, что возражать особо нечего и, самое главное, не хочется, Катя согласилась.
- Кто-то говорил, что у него нет воли? – смеялась она.
Нижний этаж – ну, с картинки-образца охотничьего интерьера. На стенах – муляжи оружия, чучела птиц, только медвежьих голов не хватает… Камин – о, само собой. Большой и с большим экраном, и прямо перед ним край толстого пушистого ковра. Катя долго стояла у камина.
- Мы зажжём его?
Максим перехватил её серьёзный взгляд, и опять сверкнуло что-то в серых глазах.
- Конечно. Ты проснёшься, огонь будет гореть.
- А мы не пойдём гулять?
И он, улыбнувшись этой детской готовности разочароваться, тут же предложил другое решение.
- Конечно, пойдём. Всё будем делать по порядку. Сначала отдых, обед, потом прогулка. А когда вернёмся, затопим
камин.
Катя чуть в ладоши не захлопала.
- Ты разбуди меня через час, ладно? Надо же приготовить что-нибудь, ты проголодаешься… Да я и не уверена, что смогу уснуть.
- Ка-тя, пошли, - и он взял её за руку и повёл по лестнице наверх.
В первую минуту ей показалось, что в комнате холодно, холодней, чем внизу. Но, дотронувшись до радиатора под подоконником, отдёрнула руку. Это потому, что здесь редко бывают люди, на самом деле тепло, очень тепло. Стоит только улечься поудобнее, согреть воздух своим дыханием.
Подойдя к кровати, подумала, что край одеяла отвёрнут совсем недавно; видимо, служащие, скорей всего, горничные ещё утром были здесь. Всё было новое, чистое и какое-то домашнее, без малейшего признака казёнщины. Когда Максим ушёл, забралась под одеяло и почти сразу же уснула. Даже в своей квартире в первую ночь на то, чтобы уснуть, понадобилось больше времени. А ведь ехала она сюда неохотно; проснувшись через два часа, ещё немного полежала, думая об этом. Это и называется изменить свою жизнь – изменить себя, отношение к вещам. Там, где раньше, закрыв глаза и уши, отказывалась - соглашаться, ну хотя бы задуматься на минуту. Как однажды…
Говорят, бессмысленно копаться в прошлом, проживать в мыслях сослагательное наклонение. Но выясняется, что иногда это помогает. Сон, который ей приснился, учитывая обстоятельства, можно было назвать страшным, во всяком случае, тревожащим. Всё было просто. Они с Андреем сидели на лавочке в парке аттракционов, кругом шумели дети, а она запрокидывала лицо, и он целовал её. Обычно после таких снов Катя просыпалась в слезах и с сердцем – яблоком на ветке, которую трясут, чтобы оно упало. Он был близко, живой, рядом, он был с ней, и из этой совершенно другой реальности удавалось выплыть не сразу. Но теперь она проснулась легко, без усилий (не потому ли, что Максим ждал её внизу?..), а значит, рассудок и во сне продолжал охранять её. Она думала о том, что было бы, если б тогда она согласилась на предложение Юлианы и не пошла бы искать Андрея. Уже через пять минут он появился бы среди гостей в зале, возможно, подошёл бы к ней и француженке, с которой она разговаривала. И они бы вместе ушли, и не было бы ни заиндевелого троллейбуса, ни облаков, которые она сама себе за неимением настоящих наплакала-насмеяла, ни странной этой, с обгорелыми краями погони, про которую он думал – она пылает и в этом огне может что-то родиться, а на самом деле все его усилия с самого начала дымились пепелищем… Как, когда Катя узнала бы правду? За какими перегородками? А может, и не узнала бы никогда, вырвала бы ещё немного «счастья», пока он не отдалился бы от неё. А она бы ещё долго, возвращаясь домой одна по вечерам, гадала бы, почему он поступил так с ней, что в ней не так. Винила бы только себя, ну или те непонятные силы, которые движут обычно влечением или равнодушием. И всё равно так или иначе пришла бы к переменам, которые переживает сейчас. Всё к лучшему – до чего это могло быть верно сейчас, никогда ещё не казалось настолько верным. И помогало примириться не только с собой, но со своей болью, со своим стыдом – за него, примириться с ним самим. И у неё получалось!..
Катя спустилась вниз и увидела стол. Его невозможно было не увидеть, он словно парил над комнатой – большой, белый, величественный... сервированный. И в первую секунду вздрогнуло, поплыло воспоминание, и захотелось глаза зажмурить, так сильно, на всю жизнь испугалась она белых сервированных столов, но всё тут же рассеялось, потому что у стола стоял Максим. При звуке шагов на лестнице он, расставляя последние тарелки, обернулся, и вид у него был смущённый, и растерянный, и смешной, как у застигнутого за шалостью ребёнка. Катя готова была поклясться: он покраснел.
- Вот… я всё приготовил, - сказал он. – Мясо. Ты любишь мясо?
- Люблю… - Весело, подбадривающе улыбаясь, она спустилась к нему по последним ступенькам. – Я всё люблю. Но зачем ты…
- Только не ругай меня, ладно? Я и так волнуюсь…
- Ты молодец!..
И с таким жаром, с такой искренней, открытой улыбкой в глазах она это сказала, что сама стала похожа в этот момент на юную-юную девушку. Максим подумал: «Она необыкновенная. Как можно было этого не замечать?..»
Вино было лёгкое, и они совсем не опьянели. А вот от чистого, насыщенного, морозного и оттого казавшегося даже тяжёлым воздуха закружилась голова. Это совсем не тот воздух, что в Москве, думала Катя, идя рядом с Максимом и держа его под руку. Это воздух другой планеты… но вдруг внезапным воспоминанием всё то, что случилось здесь с Андреем, навалилось ей на плечи, и на этот раз не рассеялось, и она поникла, и опустила голову… И Максим сжал её руку в перчатке своей рукой.
- Не думай об этом. Всё кончилось, и хорошее, и плохое. Это другой дом, и мы все другие. Да и случилось это далеко отсюда… на другой стороне.
Всё это он говорил и раньше, когда ещё только звал её сюда. Это было рискованно, ведь он хотел увезти её от воспоминаний, а это место было связано с Андреем. Но… «Давай бросим вызов воспоминаниям?» - внешне уверенно, а на самом деле настороженно и ищуще, улыбнулся он. «Давай», - ответила Катя. В конце концов, главное воспоминание – она сама, а главная задача, как она теперь уже поняла, – не убежать от себя, а на самом деле, не отступая ни на шаг, - отпустить.
И, как часто в последнее время, когда Максим держал её за руку, и всё ещё находясь в том светлом состоянии «отпущения», которое испытала она после своего сна, она стала думать о другом и просто наслаждаться прогулкой, ведь всё страшное действительно осталось позади.
***
Он шёл за ними немного позади, нельзя было приближаться. Время от времени он снимал запотевшие очки и, протерев их носовым платком, надевал снова. Фигуры Кати и Максима то исчезали между деревьев, то появлялись снова. Когда они вышли из дома и повернули к лесу, Андрей с горьким облегчением вздохнул – пусть она уйдёт подальше от того места, где он выстрелил в утку и где выстрелили в него. Макс умница, Макс понимает…
Он прождал их так долго, что почти потерял ощущение времени. Когда он подошёл к дому, на верхнем этаже горел свет, и он уже подумал – Катя там, и опечалился, что пропустил момент, когда она выходила из машины, и он ещё нескоро увидит её. Но почти сразу же понял, что ошибся, так как увидел в окне силуэт горничной, он знал её, это была крепкая сорокалетняя женщина, нанятая хозяином для уборки этого дома. И джип её стоял недалеко от дома, а он его не сразу заметил. Поколебавшись недолго, Андрей вошёл в дом и, поднявшись наверх, успокоил горничную, сказав, что живёт сейчас в пансионате и случайно забрёл сюда, гуляя. Она стелила постель, и, пока они болтали беспечно, Андрей глаз не сводил с её рук, переворачивающих подушки, натягивающих на них тугие наволочки. Никаких по-детски нещепетильных и злорадных мыслей не было у него – выведать, разузнать, убедиться в своих правах, убедившись в том, что их нет у другого, - но когда горничная сказала, что теперь ей надо перейти в соседнюю комнату, чтобы подготовить и её, вздохнул с облегчением и почти радостью, и стало стыдно, и он поспешно вышел из дома. И долго ещё ходил торопливо под облюбованными с утра берёзами, и не мог успокоиться и решить, что же для него важнее: своё собственное удобство или её счастье, если уж так получилось, что понятия эти так фатально разошлись…
Потом они приехали, и он видел Катю всего несколько минут, пока с Максимом она шла к дому. Смятение, и страх, и нежность перепутались в его ощущениях, так что он даже не понял, что испытал, когда Катя уже пропала из виду. А потом её долго не было, и Максима не было, и свет горел только внизу, но за плотными белыми шторами ничего не было видно, хоть он и обещал себе не опускаться до подглядывания.
А сейчас он шёл за ними, и низкое солнце без лучей висело в берёзовых ветках, иногда вдруг проглядывая сквозь них и даже ослепляя розовым вспыхивающим огнём. Однажды в такой момент соединились и солнце, и Катя, и её смех. Да, она смеялась, тихо и легко, и это как будто было победой, освобождением от горечи и боли случившегося с ней. Как хорошо, что она так смеётся, как хорошо, как хорошо!
Собственной боли он почти не замечал. Она настолько вросла в него и срослась с ним, что стала его частью, как руки, ноги. И он спокойно и жадно впитывал всё, что видел, не думая о том, что чувствует. Он завидовал перчаткам на её руках, платку на её шее. Им не было дела до его воспоминаний о том, как горел ночник, они обладали ею так же естественно, как она ими… Она заботилась, думала о них, на лето убирала в шкаф, осенью доставала, разглаживала. Платок был просто, крест-накрест сложен на груди, пояс плаща аккуратно завязан – пухлым квадратиком, по памяти, наверное, как пионерский галстук. К тому галстуку он её тоже ревновал, ко всей её прошлой, и настоящей, и будущей жизни. И всё это было ещё сильней и сложнее той простой прямолинейной ревности, которую он испытывал к Шнайдерову и ко всем мужчинам, которые могли быть у неё, которые просто смотрели на неё, разговаривали с ней. Он привыкал жить со всем этим, весь неосознанно прислушивался к себе, менялся, готовился… Жить с сердцем, наполненным чем-то горячим и нежным, совсем не то же самое, что даже не ощущать, как какой-то орган внутри тебя просто перекачивает кровь.
Он не сразу заметил, что они идут будто по кругу, и дом, вместо того, чтобы оставаться всё дальше справа, оказался теперь за спиной. Рано обрадовался – он понял, что приближается-таки к тому месту, где всё произошло. Катя с Максимом шли по сухому перелеску, а ему уже почти приходилось топить ноги в болотистой хлюпи. Вот и осока эта почти с ним вровень, и взгляд невольно притягивается к тому месту в траве, где лежала убитая им птица. Это, наверное, из той области, когда тянет на место преступления. Убить два существа за такое короткое время, это постараться было надо. И он остановился, и снова снял очки, и, медленно протирая их, восстанавливал в подробностях своё воспоминание, даже все оттенки серого на перьях той утки, - и вдруг пошёл снег. Тихо, отвесно валил хлопьями, настоящий снег, не та недолговечная кашица, которую месили уже несколько раз ноги москвичей, а полноценная снежная пелена, которая покроет скоро и болото, и первый лёд недалёкого озера, где стоит его машина в ожидании скорого отъезда, и эту высокую траву. И даже ветер станет другим, теперь ему придётся считаться с новым хозяином – зимой, и по-новому обживаться со своей любимой, утратившей летние краски.
Осень закончилась, подумал Андрей, надевая очки, вынимая и включая телефон. Но, не набрав последней цифры пин-кода, поднял голову и, провожая взглядом своЮ любимую, почувствовал, как влажно обожгло что-то кожу под только что вытертыми насухо очками.
***
«Стабильно тяжёлое состояние», - сказал профессор и уехал в свою Германию.
- Хорошее выражение, - сказала Катя Льву Игоревичу. – Оно вселяет надежду, не правда ли? Что может быть спокойнее стабильности?
Добрый доктор похлопал её по руке.
- Девочкой вы были, наверное, очень весёлой и неунывающей, правда, Катя? Призовите сейчас это на помощь, вот как только что, так будет легче. А теперь поезжайте домой и отдохните. Выспитесь как следует. На вас лица нет, я сегодня не сразу узнал… Считайте, что это не совет, а рекомендация… почти как приказ.
- Слушаюсь, - грустно ответила она. – Только почему все знают, как сделать, чтобы было легче мне, и ник-то не знает, как сделать легче – ему.
И, не глядя больше на доктора, усталым движением потянулась к сумке на его столе.
«Неизвестно ещё, кому тяжелее», - подумал доктор, но не сказал. Банальные фразы о том, что она поможет мужу своей выдержкой, не шли у него с языка. Эта женщина всегда всё понимала сама.
За окном валил снег. Он запорошил все красные кресты на машинах, стоявших в рядок во дворе, замёл все вывески, все отличительные знаки. И седой доктор чувствовал себя мальчиком, для которого мечты – не пустой звук, перед которым открыты все дороги. Он был космонавтом и строителем, учителем и врачом – всеми сразу и никем конкретно. И только потом, когда по снегу пролягут первые следы, что-то одно выбьется, укрупнится, возьмёт верх…
Лучше, конечно, если для этих детей верх возьмут жизнь и любовь. Он всё ещё, как тот мальчик, верил в это.
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Но сегодня уже всё нормально, до шести по Москве выложу главу. 
vicher, я начинаю не на шутку бояться читателей... 
полностью согласна овтор 
