Пролог
Сериал Х
Она вошла, и все ахнули. Кто-то, роняя стул, подбежал и поспешил первым приложиться к ручке, кто-то стоял, застыв столбом, или сидел, приросший к стулу. Но самым главным был ОН. Он, остолбеневший не меньше других, не узнавший её, потрясённый этим чудесным превращением… Это ведь ОНА, его некрасивая секретарша, его тайная любовница! Он не верил своим глазам…
И в конце концов толпа восхищённых акционеров расступилась и пропустила его. Он подошёл к ней, крепко обнял и поцеловал под одобрительные возгласы и всеобщее ликование.
…Ах, как он её любит!..
Сериал Y
- Как вам не стыдно унижать достойную женщину! Эх, вы! – Он обвёл гневным взглядом пристыженных присутствующих и строго посмотрел на отца. – Папа! Пусть хоть все уволятся… - При этих словах, произнесённых язвительно-укоризненным тоном, бывшая невеста съёжилась и, соглашаясь, удручённо опустила глаза. - …но мы не можем ЕЁ потерять! Она самая лучшая, она самая умная, самая… - Выдерживая горделивую паузу, снова смерил акционеров презрительным взглядом… - …красивая! И я люблю только её и хочу быть только с ней… к чёрту семейные интересы и тёплые надёжные крылышки!!!
Вот так, одной фразой разделавшись с надоевшей невестой, то и дело пригревавшей его на своей верной груди, он взял покорно стоявшую в сторонке «самую-самую» и торжественно подвёл к растрогавшимся родителям:
- Благословите!..
…Ах, как же он её любит…
На самом деле, или Осень близко
…Услышав её имя, он связал его с крахом Воропаева, и только с ним. В победном жесте закрепил это, торжествующе хлопнув ладонью о ладонь Малиновского.
…Её имя звучало ещё и ещё, неизбежно, по нарастающей, лаская слух невидимых зрителей, но каждый раз его реакция была странной и недостаточной.
…На прямой вопрос Малиновского, не боится ли он, что Катя не приедет, небрежно отмахнулся: при чём здесь Катя? Я думаю только о компании… ну, и о своём месте в этой компании…
…Всё закончилось? Все наши ожидания пошли прахом? На смену разноцветной, наполненной восторгом и муками картинке пришла-таки к ним желанная весёлая пустота?..
Неужели он её больше не любит…
Но нет, кое-что всё-таки было. Сверкнуло, залучилось, осветило даже самые дальние уголки…
И нет ни широко распахнутых от изумления глаз, ни резких движений, ни разочарования, ни восхищения… В глазах только тепло, тепло и нежность, приветствие, узнавание… Ведь он давно не видел внешнего и если и удивился, то только её уверенности. Новообретённой и пугающей, потому что она могла означать равнодушие…
Вот и Кира – тоже не слишком-то удивилась. Тоже знала. Да и уверенность – знала. И то, как ОН будет реагировать, тоже знала…
А дальше… А дальше они – пленники. Всего наносного и суетливого, всех этих бед и проблем «Зималетто», обязательств, долга, собственных заблуждений… Как на моделях, демонстрирующих шубы зимой, лежит на них добровольный, необходимый, но такой порой мешающий груз. И мелькнёт иногда кощунственная мысль… Раздеться бы, скинуть с себя этот душный, утяжеляющий, тянущий к земле мех, раскинуть руки, побежать босиком по росистой траве… Добежать до речки, обжечь ноги первыми брызгами – и упасть в ласковую, дрожащую солнечными переливами воду. Свобо-о-ода!..
Даже думать нечего. Если и придёт такое в голову, посмеёшься над собой, поругаешься… Ну как же, об-сто-я-тельст-ва…
И сидит она, вся, как струнка, напряжённая, и сидит он, лишь исподтишка любуется, слОва не вымолвит… Немного оглушённый случившимся, тихий, послушный, затянутый на все пуговицы мальчик. Дитя своих родителей, своего времени, об-сто-я-тельств…
Ведь даже его легкомысленность никогда не покидала разумных границ. Все свои взрослые выходки он скрывал от родителей так же, как мелкие и покрупнее хулиганства, когда был ребёнком и подростком. Самое большое хулиганство в его жизни раскрылось, и это заставило его повзрослеть, но не настолько, чтоб перестать быть зависимым от условностей, выйти за рамки, очерченные воспитанием и окружением… А может, это и было взрослением? Нет, не трусостью, но здравым смыслом, такой вожделенной родителями зрелостью…
И она тоже не могла не оценить этого, должна была увидеть, что он изменился, что он не начнёт совершать своих необдуманных горячих поступков, хватать её за руки, звать, удерживать... Он остепенился, он стал серьёзным, скучным и правильным.
И это хорошо. И всё действительно правильно. И она сидит… и он сидит…
А интересно всё-таки, что было бы, если б пришло в голову взбунтоваться. Превратиться в собственные души – и только в них. Оболочки - здесь, на сцене, а сами они, рвущиеся друг к другу (ну, должны же они были рваться друг к другу!..) - невидимые и свободные. И можно делать всё, что хочется, говорить, что хочется, идти, куда хочется… Собственно, лететь, куда хочется. Вдвоём. Так?..
Ну, попробуем.
Наверное, он всё-таки осмелился бы подлететь к ней и спросить, как ей живётся. Как ей жилось… без него. Она его забыла? Не любит? Ну, конечно, он не имеет права спрашивать. Раз поступила так, значит, больше не любит – кажется, это ему пытались вдолбить со всех сторон?.. Но не получилось. Верней, не до конца получилось. Несмотря ни на что, он верит. До сих пор верит! Он смешной, да?..
Он бы замолчал и со страхом ждал, когда она засмеётся.
А она слушала бы и вспоминала старую-старую картинку, нарисованную когда-то в Египте с помощью художницы Юлианы.
Она его простила. Простила и отпустила. Но когда отпускают, больше не видят, не чувствуют. А она его всё это время чувствовала, а теперь ещё и увидела. Что ж? Значит, все усилия напрасны? Всё это только красивые слова, а на деле – вот он, рядом, и она уже готова отречься и отвечать ему?..
И ради этого она прошла через всё, через что ей пришлось пройти… Да это ведь преступление против всего своего мучительного перерождения…
Нет, она не будет смеяться, но твёрдо ответит: нет, не люблю. Больше не люблю, неужели ты не видишь. Мне всё равно, лети назад, где любят тебя и ждут…
Вот и получается, что обстоятельства ни при чём. Что тяжелее всех зималеттовских и прочих шуб свои собственные страхи.
Они тянут к земле сильней любых декораций, они – и есть самые не-выносимые со сцены декорации. И, только освободившись от них, можно взлететь по-настоящему.
…Но помечтать-то можно?! Чуть-чуть, это не причинит вреда. Всё равно ведь никто не видит, и не слышит, и, если что, всегда можно списать на то, что просто приснилось.
Так что же они делали на самом деле?..
Целовались? Пожалуй… Самозабвенно и жадно, какой только может быть самозабвенной и жадной свобода, сменившая бесследно растаявший мир. Ведь их мир, их прошлый мир растаял в тот момент, когда глаза их наконец встретились. Если бы он мог, он поцеловал бы её всю… Бедный пленник, он всё время забывал о том, что они одни, что никого вокруг, что можно делать всё, что угодно…
Он и делал. Всё, что угодно. И куда подевались все усыпляющие собственную бдительность разговоры о трансформации секса в работу… Они растаяли, как часть того, ушедшего в небытие мира.
На конце его вздоха ждала она, и она любила его. Это было действительно похоже на сон. Он знал, он верил… точнее, он никому не верил, кроме себя и неё. И кому она могла отдать всю свою нежность? Только ему. Она донесла её непролитой, нерастраченной. Что доставалось тому, другому, было неважно. Уже неважно…
И никто не увидит, никто не услышит и не потревожит. Не заскрежещет ключ в замке входной двери, не заверещит надоевшей песенкой мобильный… Единственные звуки, которые могут они услышать, - это звуки музыки, пропущенные сквозь пронизанную солнцем листву. Только эти звуки могут отвлечь их, дополнить их соединение – теперь уже навсегда.
- Ты, Кать, не пугай меня так больше. Никуда не уходи, не исчезай. Я так намучился без тебя и никуда тебя больше не отпущу. Буду защищать…
- Да, нам нужна защита… Столько всего против нас, и больше всего – мы сами…
- Так мы сами это придумали и сможем это изменить. Надо только захотеть, и всё изменится, увидишь…
…А можно пойти ещё дальше и представить себе какой-нибудь осенний день. Когда в вазе появятся ветки с полыхающими оранжевыми кистями и остроконечными листьями… Это, например, вчера они были в лесу и он отломал от рябины несколько веток для неё – высоко, ей не дотянуться.
Это осень, а потом будет зима, и каждый день в ней – годовщина. Такие маленькие праздники с горчинкой – чуть-чуть, на самом донышке спрятались горошины горечи, как в ягодах рябины. Для остроты. Но это только следующей зимой, а ещё через год они уже забудут об этом. Другими будут проблемы, другими переживания. Только теперь они уже будут переживать вдвоём, одновременно. В один такт всё сольётся, единый…
Хорошо мечтать вот так, крепко зажмурившись, пригревшись на солнышке. А откроешь глаза – вот он, конференц-зал.
Он сидит, притихший, решивший переждать, понаблюдать за всеми этими кружащими голову переменами со стороны. Ещё недавно он строил планы, собирал вещи, уверенный в своём возвращении. Возвращении в Большую «Зималетто», в президентский кабинет. Недолго длилась эйфория, папа быстро опустил на землю. И он застыл в безвременье, в ожиданье. Как оказалось – не зря…
И ни о каких рябиновых лесах не думал, до них было – как до Луны. Они сидели, разделённые большим тяжёлым столом, обманчиво или действительно далёкие и чужие… Неужели эту девочку он любил когда-то и чуть не умер, когда потерял веру в её любовь. Как это было давно. И только голос, её голос возвращал его в то время, как-то сбивал с толку, мешал поверить, что он ей больше не нужен. Ну, разве так бывает, чтобы один и тот же человек мог быть таким разным. Он всё ещё помнил, ЧТО она ему говорила этим голосом… И накануне того страшного дня, пусть он вырвал это признание, но всё же сказала: люблю!.. Так как же сумела разлюбить? Как смогла?..
Только в этом и было её изменение – для него. Только этого он боялся, только это делало её другой.
Он проверит, обязательно проверит. Всё-таки решится, пусть не сразу, пусть снова поддавшись обстоятельствам, толкнувшим его туда, где была она. Его руки сжимали руль в машине, словно он хотел убедиться, что он сильный, что он сможет. Он всё сможет.
И скажет всё, что не успел сказать. А когда она ответит (то, что уже слышал в своём воображении, когда её дух отвечал ему), снова прибьётся к своей Кире. Ведь это так больно, когда остаёшься один. Ему нужно чувствовать чью-то любовь, раз уж она не любит. Начать с Кирой всё сначала – с женщиной, всегда готовой подставить своё плечо.
И только потом, гораздо позже, понять, что пустившая корни любовь не даст быть ни с кем, кроме неё. Она, эта любовь, делает его недоступным для других и других – недоступными для него. Такое вот не гордое, не желанное одиночество…
Дело за ней. Переступить, перешагнуть, отречься от своих фантомных болей. Это если любит по-прежнему. А если нет – сделать так, чтоб полюбила. Снова завоевать, напомнить, ну не может так быть, чтобы – навсегда…
…Я только посмотрю на тебя – вот так, издалека, неопасно, бережно. Тихонько погоржусь, полюбуюсь, ведь я давно знаю, что ты – самая лучшая. У тебя всё получится, и у «Зималетто» с тобой всё получится. Теперь за компанию можно быть спокойными… Я говорил им, я орал до хрипа, но они меня не слушали, они мне не верили. Теперь все увидят, что я оказался прав…
***
Маленькая девочка Кира Воропаева завидовала и ревновала. Злилась от бессилия и невозможности что-либо изменить. Ей на Андрея смотреть не было необходимости – она и так в подробностях могла описать его взгляд, его состояние. Откуда она знала, почему была уверена? Ведь столько времени прошло, и ни разу не дал он повода думать, что что-то скрывает. Его жизнь была как на ладони, он проводил вечера и даже ночи на производстве, ни разу не заговорил о Пушкарёвой, а упоминание о ней не заставляло его бледнеть, краснеть или ещё как-то меняться в лице. Были все основания надеяться на лучшее, предполагать, что всё случилось именно так, как они с Маргаритой и рассчитывали… И всё же она ревновала и завидовала.
Ей было страшно. Она слишком хорошо помнила, как до последнего вздрагивания оправдались все её нехорошие предчувствия, все её вроде бы беспочвенные и странные ощущения. Своим ощущениям можно было доверять, это она усвоила. Ещё с того самого момента, как застала трогательную сцену прощания в каморке, а позже увидела его раненые глаза…
И теперь она просто верила своим ощущениям. А они говорили ей, что он не забыл. И не думал забывать. И сидит сейчас, счастливый и гордый за свою чудо-экономистку… Ну, как она могла не злиться? Как не сгорать от горечи и обиды, что не она, спасшая и отогревшая его, сейчас в его мыслях?..
Все её усилия пошли прахом. Она знала, что так будет, потому и страшилась так появления Пушкарёвой. Только при одном условии у неё могло что-то получиться: если ноги этой девицы не будет в «Зималетто».
Но она появилась. Умная, нужная, и не просто нужная, а не-за-ме-ни-мая… А на её, Кирину, работу он даже не обращает внимания. Не то что восхищения, но даже уважения должного не испытывает. Она для него пустое место, что-то вроде мебели, к которой привыкаешь и не замечаешь. А этой… руки готов целовать, благоговеет перед ней, всегда и во всём её оправдывает!..
Ну что, что она должна сделать, чтобы он понял наконец, что ни на что сверхъестественное эта аферистка не способна?!..
Ничего. Она ничего не может сделать, несмотря на все призывы Маргариты. Ну, разве что впиться в него поцелуем на глазах у Пушкарёвой. Пусть увидит, кто был рядом с ним всё это время, кого он по-настоящему любит и ценит…
А потом – дождаться его у себя дома. Удивиться. Почувствовать тёплую волну против течения собственной уверенности. Пусть он всё ещё любит другую, но пришёл-то он к ней. Одной любви недостаточно; он боится новой боли, уверен, что ничего, кроме нового разочарования, попытки сблизиться с Пушкарёвой не принесут. А с ней, с Кирой, можно снова попытаться. Защититься от этого внезапного всплеска, никому не нужного, никем не ожидаемого…
Обнять. Поцеловать. А потом отвернуться и с тоской всматриваться в свою беду, от которой нет спасения, кроме одного. Одного-единственного.
А она должна лежать рядом и терпеть всё это. Рядом, рядом… Заклинание, с которого начинается и которым заканчивается каждый разговор с его матерью.
И опять надеяться на то, что всё ещё может измениться к лучшему…
Донадеяться до страшных слов о жалости. Пережить самое худшее, что может случиться с женщиной, но что давно должно было случиться, чего она ждала уже несколько месяцев.
Но опередить, не дать ему успеть быть первым – не найти в себе силы.
Не по ней это. Не по Кире Воропаевой…
***
Что она испытывала?..
Нельзя сказать, что она не была готова. Все события последних дней говорили о том, что ей предстоит снова столкнуться с перевёрнутой страницей. Нет, никак это нельзя было назвать другим томом её жизни. Пока нельзя.
И с Андреем тоже, не только с «Зималетто». Уж если поняла, что нечестно поступила бы с Мишей, то что-то всё-таки осталось. И здесь, в этой жалкой каморке, снова нахлынули воспоминания. О счастливом и горестном. О радостном и страшном. О той девочке, что верила в любовь, что осталась здесь, за этой дверью, навсегда.
А там, за ТОЙ дверью, - они. Ненавидящие, насмехающиеся, готовые каждое слово её, каждое движение обратить против неё. И он – не исключение. Только он не будет явно этого делать. Он не такой, он очень хитрый и расчётливый…
…Вдруг подлетел на краешке своего взгляда, заговорил снова о любви. Её мучитель, когда-то бывший самым дорогим человеком на свете. Что нужно ему, его духу? Теперь, когда маячит на горизонте её президентство, снова нужно втереться ей в доверие. А ей так хочется опять поверить и полететь за ним… Нет, я не люблю тебя и не верю тебе!
Лети туда, откуда прилетел, и никогда больше этого не говори…
Я не смотрю на тебя. Я буду щурить свои близорукие глаза всякий раз, когда тебе захочется проверить силу твоего взгляда. Ты больше не имеешь силы, я выздоровела, я справилась. И ты со своими жалкими уловками ничего не сможешь сделать со мной…
Так смешно. Всё это, не высказанное и не случившееся днём, в точности повторилось вечером. В реальности, заполненной голосами подруг и их проблемами. В первые мгновения она не могла собраться, призвать на помощь все свои заготовленные ощущения. Он застал её врасплох, заполнил собою всё пространство. Она вдруг почувствовала горьковатый вкус рябины на губах. Откуда он взялся, этот вкус? Она в жизни не пробовала рябины. Но прилетело откуда-то, нахлынуло. Какое-то, несмотря на горечь, сладкое предчувствие, неясное, смутное, что-то прячущее в себе и не выдающее. Похожее на ночи, когда только душная темнота её комнаты знала, на что иногда она была готова. Безумные, бессмысленные, опасные мгновения. Это неправда, что мечты безвредны. Они выбивают почву из-под ног, они заставляют верить в то, чему не бывать, чего нет, чего не может и не должно быть…
Опомнилась, понемногу обретала силу. Как прилежная ученица, вызывала в памяти все свои установки и тут же выдавала их на-гора. И сыпались подтверждения, и Кира звонила… Как будто по какому-то сценарию, к которому их раз и навсегда приговорили. Вроде и снега больше нет, и одежда лёгкая, и дыханье его ближе, чем когда бы то ни было… Но всё как всегда, без импровизации и неожиданностей. И он не изменился, и Кира такая же, и они вдвоём с Кирой прежние… И она, маленькая дурочка в своём новом обличье, между ними, по-прежнему нужный, хоть и мешающий буфер.
Только бы пережить эти шесть месяцев, только бы пережить. Только бы он не догадался, что она всё ещё его любит. Только бы поверил, что стал ей безразличен. Только бы оставил её в покое…
…Уже тогда – лёгкий ветерок с полей его настоящей любви…
Уже тогда – росток веры, маленький сорнячок, неподвластный никаким выкорчёвываниям… Уже тогда – мобилизация всех сил для того, чтобы не верить.
Нельзя допустить поражения, когда так трудна, так ценна была победа.
Раздваивайся, Катька, борись с самой собой. Провожай в последний путь своё неверие, ведь скоро осень… И так хорошо будет одной из вас, победившей в этой борьбе, на его руках. Ты устанешь, и он понесёт тебя через лес к машине…
На самом деле…
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Наташа! 
Как ты можешь подобрать слова! Как ТЫ и только ТЫ можешь выразить этими словами чувства. Не останавливайся, прошу тебя. Пиши. Столько разных эмоций проживаешь, прочитывая написанные тобой строки. Так не хочется этого терять. С любовью и уважением. 
