|
Глава одиннадцатая
Утро
- Андрюша, ты сейчас куда?
- Сначала на встречу к Полянскому, потом вернусь, и на производство. Нужно новый график обсудить и поставку оборудования.
- Ты будешь там до вечера?
- Ну, конечно. Ты же видишь, сколько дел. Ты не волнуйся, я тебе позвоню.
Он спокойно поцеловал её в щёку, пригляделся. Он теперь часто к ней приглядывался, словно проверяя, верит ли она ему. И, убедившись, улыбнулся.
- Закончишь все дела, и езжай домой. Я долго не задержусь.
Кивнул Малиновскому и пошёл к выходу из конференц-зала. Даже не оборачиваясь, знал: Катя складывает свои бумаги и упорно не поднимает глаз. А Кира задумчиво смотрит ему вслед. Это он тоже знал.
Слава богу, она успокоилась. После своего жестокого разочарования, когда поняла, что Катя останется в «Зималетто», после того, как он причинил ей боль своим недоверием…
Она успокоилась, а это было самым большим его желанием, когда он перегорел и понял, что так надо. Кому? Ну, наверное, всем им, если так получилось. Да ничего ведь особенного не произошло. Всего лишь мечта разбита, и знамёна её, пока ещё яркие, нарядные, сложены у ног неприятеля. Пройдёт время, они полиняют, выцветут, и поражение уже не будет казаться таким гибельным…
Видимо, Катя поняла это и не стала сбегать. Не нанесла мечте удар, а просто тихо подошла и закрыла ей глаза. И теперь они втроём стоят у одра смертельно больной и терпеливо ожидают её конвульсий...
Но сначала он, конечно, не мог смириться. Это снова были страшноватые дни, но сколько же их уже было, он пережил и это. Больше всего он боялся за неё, за Катю. Но она выдержала, потому что верила Кире.
Как бы он хотел, чтобы и на его весах, как и на Катиных, мечта не перевешивала всё остальное… Так было бы легче. Всё просто, понятно: Кира ждёт от него ребёнка, и они не могут с ней поступить подло. Для него самого эта данность была далеко не такой безусловной.
- Прости, что ты сказала?.. Ребёнок?!
Он тогда засмеялся, в первую минуту. Был уверен: она сказала что-то другое, он ослышался. Но тут же по её лицу понял, что услышал именно это. И не выдержал, повысил на неё голос.
- Да как ты не понимаешь, что это враньё?! Как ты можешь верить этому?!
И ещё он увидел, что не сможет её переубедить. И весь дальнейший разговор, всё, что они сказали друг другу, - это был просто какой-то обязательный ритуал, дань обстоятельствам. Не могли же они вот так развернуться и разойтись каждый в свою сторону. Но на самом деле это произошло в первую же минуту, как только он посмотрел в Катины глаза. В эти невозможные глаза, в которых отражалось всё, до последней капли. Всё бессмысленно, все эти уговоры, попытки открыть ей другую сторону случившегося…
- А как ТЫ можешь не верить? – спрашивала она.
И действительно не понимала. Конечно, ей, с её светом, с её честностью, и в голову не могло прийти, что Кира способна на такое. Но он-то знал… А руки были связаны. Есть вещи, которые он не может, не должен с ней обсуждать. Не ради себя – ради неё.
Они разошлись, но он не смирился. Наоборот, наполнился решимостью, которая в те дни и не покидала его. Он твёрдо знал: тот тёплый дождь, бесшумно обрушившийся на землю, когда он решил изменить свою жизнь, - не зря. Не просто так. Всё должно было измениться, и всё изменится.
Он говорил с Кирой спокойно. Зачем тебе это нужно, спрашивал он. Неужели она думает, что эта ложь сделает их семью крепкой, их жизнь вместе светлой и прекрасной? И про себя добавлял: и как она будет смотреть ему в глаза, когда выяснится, что ложь была ложью?..
Но опять всё пошло как-то не так. Она вела себя иначе, не так, как он, знавший её вдоль и поперёк, ожидал. Что-то потухло в ней, это извечное стремление бороться, добиться своего во что бы то ни стало – он больше этого не чувствовал.
Вышел от неё, настроенный, как и прежде, но никак не мог избавиться от этого неприятного ощущения. Оно мешало ему, как что-то инородное, что-то случайное, чего не должно было быть. Но откуда-то же взялось. Тоже – не просто так…
Но снова и снова пытался вытащить на свет те её, старые чувства. Он знал, он точно знал, что они есть, их просто не может не быть. Иначе… иначе он ошибался в ней, он не знал её, он делил дом и постель с другой женщиной. Она изменилась, а он этого не заметил. Действительно любила его?.. Не требуя ничего взамен?.. Не упрекая, не ревнуя, не плетя свои жёсткие безжалостные сети с одной только целью: удержать?..
Последний разговор был очень тяжёлым, он усилил эти ощущения и всё решил. Кира так плакала… слабая, зависимая, несчастливая. А ведь он, хоть и по-своему, хотел для неё счастья, надевая ей на палец кольцо. И что же сделал с ней?.. Голос, поначалу оравший внутри: ложь! ложь!.. – постепенно затихал, и на первый план выходили Катины глаза, в которых было однозначное и безусловное: «правда». И как он мог не верить им, её глазам?..
И всё смешалось, а потом и сплелось, он так и не понял, как получилось, что он гладил Киру по голове и успокаивал, а она стояла, безвольно прижавшись к его груди, и всё плакала, плакала… то тихо, то с внезапно вырывавшимися рыданиями. Сколько же можно издеваться над ней и над собой?
Смириться, принять, ну ведь чувствовал же он, хоть и короткое время, тихую и спокойную серость жизни с ней. Не черноту, не беспросвет, откуда же взялось всё это, эта невыносимость, желание вырваться, освободиться…
Возможно, это было связано с его несвободой в «Зималетто». Он осознал эту несвободу – и всё покатилось, нарастая, как снежный ком с горы. Катя теперь освободила его, помогла, как всегда, как обычно. И он действительно вздохнул – впервые за всё это время. Только теперь, получив возможность быть с «Зималетто» в ладу, он понял до конца, чтО компания значила для него.
А Катя… Катя тоже есть, она здесь, она рядом. Глядя на её сосредоточенное личико на совещаниях, слыша её голос, видя её тёмно-вишнёвую машину у входа в здание, он не чувствовал потери так, как чувствовал бы, если бы этого не было. И где-то в глубине живёт надежда, что когда-нибудь настанет время и для всех троих всё изменится к лучшему. Он не признаётся себе в этом, конечно, но это чувство помогает жить дальше. Он может прожить с этим чувством всю свою жизнь, но без горечи, без унижений для себя и других.
С какой жадностью, с каким удовольствием он бросился в работу! Без оглядки, без неприятного ощущения решёток на окнах, на окнах собственной причастности к жизни фирмы! Он полезен, он нужен, он необходим! К доле тщеславия, которое тоже никуда не делось, прибавилось настоящее удовлетворение. И Ромка, глядя на него, воспрял к жизни, а то совсем скис, хоть никогда бы и не признался в этом. И самые неисправимые оптимисты киснут, особенно когда их лучшие друзья от оптимизма, мягко говоря, далеки… А Малиновский всегда был зависим от его, Андрея, настроения. Правда, и он сам проникался энергетикой Малины, но в последнее время она потеряла свою силу. Слишком много другого пришло извне. Слишком…
А Катя держится, как стойкий оловянный солдатик. В те первые дни закрадывалась горькая мысль – о том, что она всё-таки разлюбила его, если так легко отказалась. И если бы не помнил он её дыхания в то утро, когда всё уже казалось таким близким, он бы и разуверился. Потом, размышляя, понял, что и это она сделала по верному, как всегда, наитию. Нельзя давать волю любви, отказываясь от неё. Только одного он боялся теперь, только одного: её признания. Пока она молча делает отрешённый вид, можно это терпеть. Просто жить и знать, что она любит его по-прежнему.
…А если бы даже и сказала, что не любит, то что бы изменилось? Всё равно он чувствовал бы её близость, пусть загнанную глубоко, потерявшую все права, но всё ещё живую близость…
У Полянского в этот день был настоящий праздник, они даже выпили шампанского. Ещё бы, такую партию оборудования удаётся продать не каждый день. «Зималетто» сейчас модернизирует производство, а значит, они с фирмой Полянского на одной волне… Андрей и Герман всегда симпатизировали друг другу, а теперь оба были в особенно приподнятом настроении от укрепления сотрудничества. Правда, Герман приписал идею модернизации Кате, но какие это были мелочи, ведь только благодаря ей ему удалось воплотить свою идею в жизнь. Именно так и представлял он себе работу в команде, и она, похоже, полностью с ним в этом соглашалась. Да разве когда-нибудь было иначе? В работе они всегда были продолжением друг друга.
А вечером он вернётся домой и в очередной раз постарается забыть, чьё лицо он хотел бы видеть рядом с собой на подушке. Он бережно обнимет Киру, коснётся губами её лба, а она тихонько вздохнёт и, благодарно прижавшись к нему, уснёт. Она не сердится на него, она всё понимает. Не торопит его, готова ждать, сколько понадобится. Какие нужные, какие точные слова она сказала ему на днях…
- Я хочу, чтобы ты сам захотел этого. Ты думаешь, я не чувствовала, что ты целовал не меня? И ты думаешь, я хочу такого унижения? Нет, Андрей. Я не хочу. Я теперь точно это поняла. Всё случится, только если ты сам захочешь…
И, лёжа в темноте, он снова будет прислушиваться к себе, к ней и к тому внутри неё, что было пока загадкой. Уже веря умом, он всё никак не мог поверить сердцем, проникнуться. Даже представить себе этого ребёнка, своего собственного ребёнка было трудно. Да, ему нужно время. Он привыкнет к этой мысли, обживётся с ней. Да Кире и самой нужно привыкнуть; она, смущаясь и краснея, смеётся над собой: «Даже не могу себя представить в роли мамы». Ничего, пройдёт время, она купит все эти нужные книжки, свяжет всё эти вещицы для малыша… На самом деле, уже зная, какой она может быть заботливой, домашней, легко представить себе, какой мамой она будет.
И что во всём этом плохого? Неправильного? Такого, о чём нужно жалеть, чего нужно стыдиться? Не получилось с любимой, так разве не он сам во всём виноват? Разве не он однажды поставил крест на том, от потери чего теперь так страдает?..
Они недопоняли друг друга, недочувствовали, не созрели и теперь расплатились за это. И кто виноват, что любовь набрала силу и не дала забыть о себе, зелёным ростком проклюнувшейся когда-то из замёрзшей земли, из-под снега?..
Вечер
- Миша, какая красота…
Она замерла на пороге, искренне поражённая. Какой же он всё-таки молодец. Никому не известный кулинар из Новосибирска, сумел добиться такой высоты. «Вот таким людям можно и нужно помогать», - любила повторять Юлиана. Сейчас, стоя на пороге этого уютного красивого зала в центре Москвы, Катя до конца осознала смысл этих слов.
Обернулась, посмотрела на Мишу. С какой радостью, с какой гордостью он улыбается… Хороший, добрый Миша, её друг… но и мужчина. И именно потому, что она чувствует в нём мужчину, так трудно без оглядки довериться ему. А она хотела бы быть ему другом. Настоящим, без всяких «но».
Но ему, по-видимому, этого недостаточно. Мало того, это её желание унижает его… Ну, почему вот всё так получается? Почему люди никогда не имеют того, к чему стремятся?..
Миша прошёл впереди неё в зал, у одного из столиков остановился, отодвинул стул и встал за ним, положив руки на спинку. Улыбка была чуть торжественной.
- Екатерина… прошу!
Она тоже улыбнулась и подошла к нему. Убранство стола не уступало убранству зала. Свечи в маленьких подсвечниках, салфетки с причудливо вырезанным узором, цветы… Да, цветы! Их аромат Катя чувствовала, даже стоя здесь, рядом со столиком.
Они уселись, Миша открыл шампанское. В неверном освещении в углах ресторана лежали тени. И даже на потолке светлые и тёмные пятна переходили друг в друга, дрожа и задевая зыбкие края. Здесь было тепло. Уютно. Отсюда не хотелось уходить.
Наливая шампанское в её бокал, Миша взглянул на неё. Она ответила искренним, открытым взглядом. Он улыбнулся и поднял свой бокал.
- За тебя?
- Ну, что ты… Конечно, за тебя. За этот замечательный ресторан.
- Нет, Кать, за тебя. Если бы не ты, ничего этого бы не было.
Она не стала спорить, молча выпила, улыбнувшись. Он всегда так. Всегда и за всё благодарит её. Сначала она принимала это за комплименты, смущалась, не сомневаясь, что он всего этого не думает, что это просто дань вежливости. Но уже давно знает: это от души. И Зорькин, между прочим, с ним согласен… Его ревнивое раздражение («Он ведь и палец о палец не ударил, за него всё другие сделали!..») давно уже повод для шуток старших Пушкарёвых…
Но, конечно, и Миша, и Колька не правы. Не совсем правы. В основе всего – Мишины мастерство, талант, его профессионализм и увлечённость, смешанные в нужных пропорциях, как в самом изысканном коктейле. И этого нельзя не уважать, этим нельзя не восхищаться.
Она снова засмотрелась на цветы – мелкие бледно-сиреневые бутоны – и не сразу заметила, что он взял её за руку. Нежным, осторожным движением накрыл её руку своей. Смутившись, она всё же не отняла руку и посмотрела на него. В глубине его глаз была знакомая решимость, но Катя не испугалась, как уже было не раз. Не захотелось бежать и прятаться, хотелось вот так сидеть и смотреть на него.
- Кать, ты не перебивай меня, ладно? Я так долго готовил эту речь, что и сам могу сбиться в самый неподходящий момент. – Широкая улыбка осветила его лицо. Эта самоирония так шла ему и нравилась ей. – Кать, ну я был бы дураком, если бы так и не сказал того, что собираюсь сказать.
- Миш, такое предисловие…
- Ка-тя! – Он шутливо сдвинул брови. – Пообещай!
- Ну, хорошо, обещаю: не буду перебивать…
Выражение его лица изменилось.
- Ты знаешь, я очень испугался, когда ты сказала, что возвращаешься в «Зималетто». Я подумал: это конец, она больше не посмотрит на меня. Другая обстановка, другие люди, - ровным голосом добавил он. – Но потом ты позвонила… один раз, а потом ещё раз… ты помнишь, я спал?.. – Катя кивнула, и они тихонько засмеялись. – И я понял, что ты звонишь не потому, что чувствуешь вину… или думаешь, что что-то должна мне… а просто потому, что хочешь этого. Это правда?
- Конечно, правда. Я этого действительно хотела… и хочу.
- Кать, я так рад. Я очень-очень рад. – Он еле заметно сжал её пальцы. – Я тебя люблю, ты ведь знаешь?.. Нет, не отвечай. Просто смотри… и слушай… Люблю. Но ничего не требую и не тороплю, ты только не пугайся. Просто хочу, чтобы ты знала это и ещё кое-что… Я очень хочу, чтобы ты стала моей женой. Это ведь логично, правда? – Он чуть улыбнулся, несмотря на сильное волнение. Пальцы его подрагивали. – Я тебя люблю и хочу прожить с тобой долго и счастливо. Что здесь плохого? Неправильного? Разве я должен жалеть об этом, стыдиться?
- Нет-нет, Миша… Ты не то говоришь…
- Подожди… Я долго думал. Да, это всё неправильно только в одном: ты меня не любишь. Но это ведь не навсегда. Не приговор. К тому же… - Он побледнел и решительно, без улыбки продолжил: - …ты ведь и этого… Жданова своего… не любишь. Значит, у меня есть надежда.
Не любит? Она не ослышалась? И сказано утвердительно, более того – уверенно… Да с чего он взял вообще?..
- Миша, я не понимаю…
Не выпуская её руки, он снова заговорил:
- Кать, тебе только кажется, что ты его любишь, по привычке, по инерции… А на самом деле время прошло, и всё прошло. Иначе… почему вы не вместе? Юлиана мне всё рассказала… Ты отказалась от него. Сама. А ведь когда вы встречались, он уже был почти женат, и тебя это не останавливало… И не в ребёнке дело, да пойми ты, Катя! ТЫ изменилась, ТЫ стала другой!.. И он тебе не нужен, и ты ему не нужна. А мне нужна. – Его голос дрогнул, как будто какая-то движущая сила ушла и он устыдился своей вспышки. Отвернулся, спросил тихо: - Ты простишь меня за то, что я наговорил всё это? Я знаю, мне нельзя вмешиваться, но ведь ты сама говорила, что мы друзья…
Она тихонько вынула свою руку, положила на колено. Рука горела огнём. Какую-то свою, и только свою, правду он пытался передать ей. И она даже была бы рада, если б эта правда стала и её. Но это не было её правдой. Пока - не было…
- Миш, давай не будем говорить об этом. Хорошо? Ну, вот обо всём, о чём хочешь, только не об этом. – И, помолчав в нерешительности, добавила: - Я хочу забыть. Мне нужно забыть. Помоги мне.
Никогда ещё она не видела такого счастливого лица… Да-да, он поможет! Никогда-никогда больше не напомнит, она может быть уверена!
И не напомнил, держал своё обещание. Сделал всё, чтоб она поняла: будет держать и впредь. Он ведь тоже хочет, чтобы она забыла. Это самое большое его желание.
В каком согласии они все находятся, с грустью думала Катя, сидя рядом с ним в такси, когда возвращалась домой. Все четверо хотят забыть. Забыть сами и чтобы другие забыли. И всё ведь так расчудесно, если все хотят одного и того же!
Как она была рада, что не ошиблась в своём решении вернуться. Как-то очень чётко чувствовалось: если бы они не могли видеться, очень скоро раздался бы взрыв. Она просто изголодалась бы так, что без раздумий и лишних слов пошла бы за Андреем куда угодно. Уже почувствовав его близость, не нашла в себе сил сопротивляться, как раньше… во второй раз это бы не прошло. Иногда в те дни она обхватывала себя руками за плечи и, свернувшись крепким калачиком, ложилась к стене. Лежала и чувствовала какую-то физическую зависимость, пустоту, почти боль…
А так… пусть не натуральная пища, пусть суррогат, но этого достаточно, чтобы заглушить голод. Прибито всё, растушёвано. Устали они от всех этих трагедий. Все силы – на работу. При мысли об этом всегда хочется улыбаться, а значит, есть и что-то хорошее…
Как она боялась, что Андрей станет настаивать, даже поверив Кире. Как не хотелось испытывать себя на прочность, объяснять и себе, и ему всю подлость, если бы они так поступили… Но он знал её достаточно, чтобы всё это так и не было произнесено.
- Просто забудем, - говорила она. – Я выполню свою работу, ведь это всего несколько месяцев, и уйду. А ты будешь растить ребёнка, вы ведь так давно вместе, она близкий тебе человек…
У неё самой и мысли не возникло, что он может быть прав, что Кира обманывает их. Это было уже слишком. Низость – подозревать несчастную запутавшуюся женщину в ТАКОЙ лжи… Конечно, ей было больно в очередной раз убедиться, что не за Андрея Кира переживала в разговоре с Юлианой о «Зималетто», но одно дело – «Зималетто», а это… Это любовь, семья, жизнь, ну как можно сравнивать?..
Но он не сразу смирился. Ушёл, внешне спокойный, но внутри всё бурлило, она чувствовала это. И это пугало больше, чем если бы он стал по обыкновению горячиться… Но прошло несколько дней – и она увидела их вдвоём. Снова увидела их вдвоём выходящими из лифта… Облегчение, благодарность… и боль. Она резко развернулась и ушла в кабинет. Пара месяцев, и всё уже будет по-другому.
Кира, как ни странно, почти не нервничала, как можно было бы ожидать. Пару раз Катя перехватила её взгляд и уловила в нём превосходство, даже заносчивость, победоносность. И это очень хорошо. Пусть, пусть его жена чувствует себя уверенно. Да и как иначе? Её положение – действительно самое лучшее, что может быть у женщины…
Украдкой она взглянула на Мишу. Его лицо казалось таким открытым, таким незащищённым. Всё впитывающим, всё отражающим и ничего не скрывающим. Он действительно думает, что она лишь внушила себе свою любовь?.. Пока он был для неё во многом загадкой. И от того, захочется ли ей её разгадать, зависит вся её будущая жизнь.
У подъезда он целовал её долго, очень долго. Она отвечала ему – без страха, без смущения. Хватит уже быть маленькой девочкой, мечтающей о сказочном принце. И сказка не сказка, и принц не принц. Так… просто дорогой ей человек, бесконечно любимый… уставший от своих ошибок, но снова и снова пытающийся их исправить. А она целует здесь другого… тоже пытается что-то исправить. Что здесь плохого? Неправильного? О чем можно было бы жалеть… чего можно бы стыдиться…
Только потому, что шёпот этот и дрожь должны были принадлежать другому. Но тогда – в монастырь, Пушкарёва?.. Так и прожить воспоминаниями, хорошенькая же жизнь ожидает её.
Мишины поцелуи долго горели на губах, так же, как рука от его признаний… Получается. У него получается. Ещё немного, Миша, ещё немного…
Последний раз редактировалось natally 15 июл 2009, 18:19, всего редактировалось 1 раз.
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
