|
10.
Она зажмуривается. Потому что если будет смотреть на него, в его глаза, то…совершит какую-нибудь дикую глупость, бросится к нему на шею, разрыдается… или просто упадет и умрет у его ног. Лучше не смотреть. И плевать, как это выглядит со стороны!
Он совсем близко. Так близко… она чувствует его дыхание на своей щеке. Горячее. Обжигающе горячее. Он что-то говорит ей, но она не может разобрать ни слова – так шумит в ушах.
- Почему ты молчишь? – кажется, спрашивает он. Она все-таки не выдерживает и открывает глаза.
Он тяжело дышит, смотрит на нее в упор. Почему он так смотрит? Почему? Он не может так на нее смотреть, только не на нее…
- Катя…
Пусть она потом об этом пожалеет, пусть она сто, тысячу, миллион раз об этом пожалеет! Потом, не сейчас… Потому что не может отказаться от него. Глупая, слабовольная, да. И гордости у нее нет…
Она протягивает кажущуюся невероятно тяжелой руку к нему, касается щеки. Не может быть, что это все на самом деле… Его лицо все ближе, как это было уже миллион раз в ее снах и мечтах, и дважды – наяву. Почти неощутимое прикосновение к губам. Она с полузадушенным вздохом подается ему навстречу, обнимая, зарываясь пальцами в его волосы.
Он вжимает, вдавливает ее в стену, не прекращая целовать, стягивает с нее кофточку, спускает с плеч бретельки топа.
- Где… твоя комната? – выдыхает он. – Куда?
Все какими-то обрывками, яркими вспышками. Он опускает ее на так и не застеленную кровать. Сбрасывает одеяло прямо на пол. Пиджак, рубашка, ее одежда – все туда, вперемешку.
Мимолетное воспоминание – о Викторе, холодок страха – что опять покажет себя глупой неумехой, вожделение – сильнее, чем когда-либо.
Так нельзя… Почему? Это неправильно – непрошенные мысли.
Он останавливается, будто угадывает, о чем она сейчас думает, смотрит в упор, целую вечность, за которую наверняка успевают смениться эпохи.
- Я тебя люблю, - говорит или думает? Наверное, все же говорит… Андрей не отвечает, но целует так, что мысли пропадают – все до одной. И она пропадает сама - растворяется в нем без остатка.
Ее нет – есть только он: его руки, ласкающие так нежно, его глаза, еще темнее, чем обычно, его губы, сухие и обветренные, но самые желанные…
Она забывает про стыд и страх, она забывает про все обещания, данные себе когда-то, прошлого нет и ее – такой, какой она была когда-то – тоже больше нет. Он лепит ее заново – своими бесстыдными ласками и жгущими огнем поцелуями.
- Андрей… - ощущения слишком сильные, слишком новые, слишком не похоже на все, что она чувствовала раньше. Она боится утонуть в этом сумасшедшей круговерти удовольствия и вцепляется в его плечи, ища спасения…
- Ан…дрей, - и безвольно падает на подушки.
***
И что же ты, Жданов, опять наделал?
Именно - опять.
И ничему-то тебя жизнь не учит. Все на те же грабли… Да нет, не на те же - при всей схожести ситуации, при всей схожести двух Кать, в этот раз все не так. Единственное, что осталось таким же – чувство гадливости к самому к себе, за то, что использовал. И пусть прошлый раз во имя «Зималетто», а теперь…
Еще мерзостнее – сейчас нельзя прикрыться интересами фирмы, Альшанская ничем не угрожала ни Зималетто, ни ему…
Опять не так – угрожала, видимо угрожала – ему, его покою, если он все же оказался с ней в одной постели…
Мысли - одна тяжелее другой - сонно ворочались в его голове.
- Андрей…Павлович?
- Ммм? – он не открыл глаза и не повернул головы. Катя завозилась под его рукой.
- Я на работу завтра приду…
- Работа? - Ах, да! Еще же есть работа, дела, встречи, переговоры, важные бумаги, а он разлегся на кровати, на чужой – напомнил себя Андрей – на чужой кровати, в чужой квартире, с не своей женщиной.
И опять:
Жданов, что же ты наделал? Зачем ты это сделал? И ведь не 20 лет тебе, когда гормоны напрочь сметают любую логику и побивают одной левой здравый смысл. И даже не 30, когда хочется что-то доказывать всем. Более того, тебе уже не 35, когда другим что-то доказывать уже не нужно, но вот себе… И на воздержание не свалишь это безумие – только позавчера ты долго и как-то нудно занимался сексом с черноокой красавицей. Тогда – зачем?
- Так значит – я приду?
- Кать, полежите спокойно…
Большей глупости не придумаешь – после всего того, что случилось тут несколько минут назад, продолжать говорить друг другу «вы». Еще смешнее – чувствовать, что сейчас ты сам себе не в силах объяснить свой поступок. Не можешь, как ни стараешься. Или не хочешь?
Она выбралась из его вялых объятий и быстро сбежала. Полилась вода в душе, Андрей сел на кровати, прищурившись, осмотрелся, пытаясь вспомнить в какой момент он оказался без очков и где они могут быть теперь. Вроде как… где-то в прихожей? Все произошедшее не составлялось в единую картину, расплывалось кляксами. Что же на него все-таки нашло?
С той Катей, после первой их близости, было не так, он же сразу понял…
Нет… Не понял он ничего сразу.
Тогда он тоже, как и сейчас сидел, закутавшись в простыню, и шептал: «Что же я наделал?». И была только жалость к маленькой глупой девочке, из-за своего благородства попавшей в такую скверную историю, и не подозревавшую, что ее герой не так хорош, как хотелось бы ей, как хотелось ему…
Это потом случайные и неслучайные поцелуи, прикосновения, взгляды все время напоминали ему о том, какая она в темноте номера, а не в свете яркого офисного освещения. Это потом, постепенно, по капле, он впитал ее нежность, смог рассмотреть все те прелестные черточки, которые складывались в такой причудливый и такой притягательный образ. Постепенно, сам не замечая как, он стал с ума сходить от желания еще раз оказаться с ней наедине, еще раз, пальцами, на ощупь изучить её тело и лицо, задыхаясь от восторга и невероятного нового ощущения – он один владел этим сокровищем, никто не подозревал, что прячется за очками-велосипедами и бесформенными юбками. И потом стала понятна ревность к тому, её первому – кто-то до него смог понять, какая она – Катя, Катенька… Его Катенька.
Вода перестала шуметь. Андрей вздохнул, готовясь к тому, что Альшанская сейчас войдет в комнату, начнет смущаться и отводить глаза, а ему придется идти в ванную или кутаясь в это дурацкое одеяло, или голым, что удобнее, но наверняка смутит Катю окончательно. Он вздохнул шумно еще раз.
Нет, тогда все было по-другому!
Да только что с того?
Он же сам себе только что напомнил – десять лет минуло, и он - другой, и эта Катя – клон, а не оригинал. А вот Пушкареву вообще вспоминать не следовало. А то ко всем прочим неприятным чувствам прибавилось еще одно – хуже всех остальных вместе взятых – чувство, что сейчас, тут, он пытался обмануть себя.
- Андрей Павлович, душ свободен! – закричала Катя из глубины квартиры.
Какая деликатность! Чтобы не смущаться самой и не смущать его, Катя решила ретироваться на кухню.
Андрей подобрал вещи и направился в душ. Через пятнадцать минут он сидел на кухне, за столом. Катя сидела напротив, с интересом рассматривая рисунок скатерти. Андрей пил кофе, Катя – чай.
- И что же теперь? – спросила она глухо.
- Что? – он сделал вид, что не расслышал, лихорадочно думая: «А действительно, что дальше?»
- Ой, простите, - она вскинула голову, посмотрела на него с отчаяньем, - простите, Андрей Павлович, но вы… вы лучше сразу скажите… потому что я не смогу… я не смогу смотреть, как вы… и как она, эта Нефертити, ой, не Нефертити… то есть… я лучше уволюсь!
Андрей подпер рукою подбородок:
- Вы что, меня ревнуете, Кать? – спросил, поморщившись.
- Нет, я не могу… - она замотала головой, а потом прошептала, – я не ревную, но … не надо со мной из жалости, а без вас… глядя, как вы с другими… Пожалейте меня, я так не смогу…
- Вот что, - он сейчас идеально исполнял роль очень уверенного, очень спокойного и очень умного взрослого мужчины. – Давайте отложим этот разговор? Сегодня побудьте дома, отдохните, а завтра – на работу, а там, там видно будет…
- Нет, - упрямо замотала головой Катя, – давайте сейчас!
Он усмехнулся: вот их общее, одно на двоих с той Катей – смесь ослиного упрямства и такой трогательной жертвенности во славу любви.
Как женщины умудряются быть такими? Ни у одного мужчины так не получится. И еще один штришок – как и десять лет назад, он был до кого-то момента уверен, что знает Пушкареву, как облупленную, потом поменял свое мнение о ней и опять стал думать, что вот теперь-то он точно знает – что у нее на уме, а в какой-то переломный момент понял – ни черта он не знает о Катерине, и не узнает - не выйдет, она не собирается давать ему шанса. И сейчас… он думает, что знает эту Катю, а знает ли? Еще несколько недель назад он был уверен, что Альшанская – бездарь и истеричка, потом – что она готова простить ему абсолютно все, потом – что она расчетливая хищница, ведущая на него охоту, а потом… а потом он оказался с ней в одной постели, и что теперь делать с этим фактом – непонятно.
- Кать, я вам обещаю, что… что… - он запнулся, вспомнил, что он зрелый, умный и уверенный в себе. - Кать, отношения должны развиваться не так… не так, как у нас, правда? Вы же сами понимаете… – он говорил успокаивающе, взял в ладони ее руку, и Катя сразу же расслабилась, кивнула в ответ. Андрей продолжил. – Давайте так - на работе – только работа, никаких посторонних людей и вопросов, хорошо. И Нефертити? Оригинальное прозвище, так вот ни Нефертити, ни других… личных встреч, хорошо? Я разберусь со всем, постепенно… - Порвать с Элоной было проще простого – она была умна и ценила себя слишком высоко, чтобы бегать за кем-либо. Хватило бы небольшого намека, чтобы Элона больше никогда не пришла по своей воле к нему, но зачем? Почему? Почему он должен обещать Кате, что порвет с кем-либо, только потому, что была между ними близость?
- Хорошо, - согласилась Катя. – я понимаю… Но…
- Иди сюда, - он потянул ее за руку, Катя перебралась к нему на колени, обняла рукой за шею и наклонила голову, избегая смотреть на Андрея.
- У нас с тобой все впереди…
Она вздрогнула и напряглась, он погладил ее спину:
- Все будет, но… не торопи меня, ладно? – зачем он врал? Он же не верил в это? Но разве мог он, глядя в ее глаза, которые кричали: «Обмани, соври, но дай мне шанс поверить тебе, пожалуйста», сказать то, что он чувствовал на самом деле: не обиду, не злость, не разочарование, а... Ничего – он не чувствовал ничего и не понимал – что на него накатило.
- Да, хорошо… - она робко прикоснулась губами к его щеке, - я понимаю…
- Вот и хорошо, – он поцеловал ее в лоб, прогнал ласково с колен. – Мне пора на работу, постараюсь продержаться без тебя… до завтра.
- До завтра, - она застенчиво улыбнулась, словно вот только что до конца поверила, что ей все это не приснилось, и они действительно были вместе.
Уже в машине, выезжая со двора, Андрей снова задал себе все тот же вопрос – зачем? Почему ты, Жданов, допустил это?
Да что думать. Все просто. Если не юлить перед собой, если позволить себе быть откровенным, то…
То все получилось закономерно. Более того - ожидаемого.
Еще в тот самый день, когда Альшанская вошла 13-ой в его кабинет и протянула ему узкую ладонь, он уже знал ее и свое будущее.
Знал, что не отпустит, даже если она будет тупой, как Клочкова.
Знал, что будет присматриваться к ней, ища малейшие приметы похожести на ту Катю, и самым главным признаком могла бы стать испытываемая к шефу привязанность.
Знал, что однажды они окажутся вместе, что он так или иначе поцелует ее – только ради эксперимента: чтобы сравнить.
Знал, что не остановиться на одном поцелуе, что отмахнется от любых доводов, но доведет эксперимент до конца.
И вот он выяснил все, что хотел. Можно уволить девочку, успокаивая свою совесть тем, что это сделает ее сильнее и даже пойдет на пользу.
Так почему, Жданов, ты ее не уволил? Более того, чуть ли не пообещал, что порвешь с любовницей – умницей и красавицей, брильянтом чистой воды?
Почему?
Что же ты наделал, Жданов! И что ж ты еще собираешься наделать...
Звонок телефона отвлек его от размышлений.
Он взглянул на дисплей и все мысли о Кате Альшанской тут же вылетели у него из головы.
Звонила Катерина Валерьевна Пушкарева. Катя…
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Со временем и это забывается. 
Все гораздо проще. Дорого то, к чему привыкаешь, без чего уже невозможно обходиться, и оно вдруг изчезает. Вот. 
И для Альшанской было бы лучше, если бы ты её уволил. Посмотрим, правда, как она поведет себя, в дальнейшем, это ведь не Пушкарева. А Пушкареву...мне уже жалко. Спасибо, девочки! 
Не наэкспериментировался ещё 
И потом, в одном ты прав - Альшанская не дура, и то, что ты прочитал в её глазах совсем не значит, что ты не мог сказать ей правду...только вот, знаешь ли ты сам эту правду 
Это ты так ко встрече с Екатериной Валерьевной готовился, что ли, чтобы уж, так сказать, со всей полнотой ощутить разницу 
