galina писал(а):
Согласна и на производственный период!
Большущее спасибо за такую скорость написания!
Скорость, к сожалению, неравномерная. Какие-то люди все с работой пристают, хотят чего-то, перед лицом руками машут, пальцами щелкают...
17.
- Лежите! – сразу сказала Данка и наклонилась поднять альбом. Но сначала взяла фотографию и долго на нее смотрела.
- Кентервильское привидение, снежный человек, собака Баскервилей? Я сделал много удачных снимков, какой вас привлек?
Она показала ему издалека фотографию. На ней был запечатлен он сам – широко улыбающийся, лохматый, в пестрой рубашке с накинутым на плечи свитером, рукава которого были небрежным узлом завязаны на груди.
«Снимок - примерно Данкин ровесник. – Везет же ему».
- Онегин, я тогда моложе, я лучше, кажется, была, - пошутил Малиновский, но ему было трудно уловить выражение лица девушки, головная боль давила на глаза изнутри, почти ослепляя.
- Вы и сейчас хороший. Настоящий, легкий, теплый.
«Как кашемировый свитер. – Плевать!»
Перед глазами встала картинка: она кладет свои прохладные пальчики ему на ребра, а он прижимает их к себе руками, чтобы согреть. По телу пробежала очередная волна озноба. Только горячего.
«Смерть желаний? Эту песню не задушишь, не убьешь!»
- Зря я выпил аспирин – зима впереди.
Она подошла, положила руку ему на лоб.
«Если все равно придется умирать, то можно прямо сейчас? – Нет, ибо грешен ты выше всякой меры».
- Это был не аспирин, а парацетамол. И что-то он не работает, температура не спадает, - озабоченно сказала она.
- Тогда не кладите на меня пластилин, а то он потечет, а потом, когда я остыну, не отскребешь… - кажется, он начинал бредить.
Она собрала фотографии в альбом, тактично не переворачивая их. Еще раз глянула на снимок Романа, не смогла не улыбнуться в ответ – уж очень заразительным весельем сверкали его глаза. Сунула туда же. Вышла на кухню. Доварила суп, убрала пирожки в холодильник, сполоснула посуду, вымыла принесенные фрукты, уложила красиво на тарелку, написала записку на выдернутом из стопки распечаток чистом последнем листе.
Когда вернулась в спальню, увидела, что он лежит с закрытыми глазами. Посмотрела на часы.
- Роман, мне пора, - тихо позвала она.
Он не шелохнулся. Подошла ближе: было видно, что он крепко спит. Данка села рядом с ним на кровать – никакой реакции.
На самом деле он был почти в забытьи, поэтому не мог ни услышать ее, ни почувствовать ее близость, ни тем более увидеть сквозь закрытые плотно веки, как внимательно смотрела девушка на его лицо, как прошлась взглядом по кромке роста волос, идущей крутой волной над высоким лбом, коснулась им бровей, морщин на лбу, скользнула по спинке носа, задержалась на губах. Как вздохнула она, словно приняв для себя какое-то решение.
Сквозь глубокий, уже не горячечный сон он лишь краешком сознания ухватил ощущение легшей на его холодный, покрытый испариной лоб теплой руки. Но преодолеть тяжкую дремоту не смог, а наоборот, погрузился в нее еще глубже.
Ему снились удивительные сны. То он мальчиком раскладывал на кухонной батарее у бабушки кусочки разноцветного пластилина, чтобы быстрее его размягчить, а они растекались по крашеному масляной краской чугуну липкими смолянистыми подтеками; то он играл с кем-то в волейбол мячом, который, прилетев в руки, оказывался огромным апельсином – оранжевым, пористым, тяжелым; то плыл на лодке по каналам, вода в которых попеременно отливала малиновым, лиловым, ярко-аквамариновым цветом; то мучительно забирался по вертикальной каменной стене к огромному круглому стеклянному витражу, находящемуся на головокружительной высоте, и все скатывался, и скатывался, почти коснувшись его края пальцами. При последней попытке он уже подтянулся на руках и поравнялся головой с цветным стеклом - прямо перед ним была изображена красная роза, - как вдруг яркий солнечный луч проник сквозь прозрачные среды материала, зажег ее лепестки огненным пламенем и ослепил его, заставив отпустить руки и сорваться. Ужас медленного падения разбудил Малиновского.
В комнате было светло, часы показывали 9.30. Он полежал немного, не двигаясь, прислушиваясь к собственным ощущениям. Голова не болела, мышцы тоже, температуры по ощущениям не было, а тело казалось каким-то легким, невесомым. Шевельнулся, почувствовал, что футболка на нем почти вся промокла от пота.
Встал – некоторая слабость еще чувствовалась, но совсем не такая, как можно было бы ожидать. Принял душ, оделся в чистое, пошел на кухню – хотелось пить. На столе вещественным доказательством того, что вчера вечером он не бредил, не галлюцинировал и не принимал желаемое за действительное, лежала записка.
«Тов. Малиновский!
В вверенном вам тифозном бараке отделом очистки подозрительных котов не обнаружено. Жмурики, числом пять, погружены в машину и будут оттранспортированы куда следует.
За доблестный труд на благо Родины вы награждаетесь сухим пайком (пироги с мясом в количестве 8 (восемь) шт.; шоколад «Слава» - 1 (одна) плитка; яблоки, апельсины, мандарины, хурма – общим весом 1,5 (полтора) кг, мытые; ) и мокрым (бульон в кастрюльке на плите).
Особым указом вам также выделен американский препарат с жаропонижающими свойствами (9 (девять) саше) – просьба не афишировать этот факт среди других санитаров.
Сообщаю также, что у вас был экспроприирован ценный кулон муранского стекла в качестве взноса в фонд Помощи Голодающим Поволжья.
Начальник очистки Полиграф Полиграфович».
Ниже стояли число, время, подпись.
Он пялился на этот листок бумаги с блаженной улыбкой, лаская строчки глазами, перечитывая шутливые слова вновь и вновь. Почерк у Данки оказался кошмарным, совершенно неразборчивым, небрежно-летящим, но тем интереснее было угадывать слова, и снова улыбаться, когда их смысл идеально укладывался в стиль послания.
Он выпил воды, потом разогрел себе в бульонной чашке нечто действительно безумно ароматное из кастрюльки, подогрел пирожок и сел насладиться этими чудными дарами. Листок все крутил в руках, рассматривая подпись – это был ее настоящий автограф, поставленный автоматически, а не вымышленного начальника очистки, но он не мог разобрать, какие там сплетены буквы – начало похоже на «Ж»? Или это вензель, построенный из нескольких букв? Нет, непонятно. Случайно перевернув бумажное сокровище свое, обнаружил на другой его стороне написанные еще более небрежно, наискосок, словно второпях, в углу страницы, кое-где перечеркнутые строчки:
Так незаметно, исподволь
Сменилась неподвижность зноя
На свежесть ветреную столь,
Что это чудо (зачеркнуто) диво что такое.
Порывы ветра так сильны,
Что, словно струны, рвутся ветки
У этой греческой сосны
С названием каким-то редким.
Стегает ветер волн бока,
Барашки вдрызг (зачеркнуто) вдрызг на брызги бьются,
И непонятно, как пока
На месте звезды остаются.
Когда он расшифровал полностью ее иероглифы – это было увлекательнейшее занятие! - получилось стихотворение. Впечатления от поездки в Грецию? Она пишет стихи. Ну конечно, она пишет стихи. А еще она пишет ему озорные записки, варит божественного вкуса суп и проверяет температуру, касаясь лба рукой.
«А губами – точнее. – Губами опаснее! – Для кого?»
Подкрепившись, он почувствовал себя значительно лучше. Набрал номер студии, предупредил, что пока не придет, сделал несколько важных звонков. И все вертелось в голове: «Позвонить – не позвонить?»
Не было таких сомнений никогда, не было! Тут, вроде, и повод есть – поблагодарить за визит, за помощь, за фрукты и лекарства – обычная вежливость. Но так страшно не хотелось показаться навязчивым, настырным, прилипчивым, так не хотелось спугнуть эту сложившуюся между ними легкость общения – «Вы легкий!». С этим понятно, кстати, а вот что она вкладывала в слова «настоящий, теплый?»
«Настоящий полковник, подогретый до 40 градусов Цельсия».
Лежащий в его ладони телефон пронзила дрожь, как и самого Романа, стоило ему услышать мелодию звонка.
«Мое сердце остановилось, мое сердце замерло. – Нужна реанимация? Просто ответь! Нц!»
- Старший помощник младшего дворника у аппарата.
- Вас понизили или повысили по служебной лестнице, не пойму?
- Меня перевели на более ответственный участок.
- В курортную зону? Судя по голосу, климат вам подходит.
- Вреден север для меня, а здесь и питание отличное – супы да фрукты, и общество приличное – слагают оды в честь Эола.
- Мм… Ветром в голову надуло?
«Защемило сердце мне, в голове замкнуло».
Малиновский не выдержал, засмеялся: стрелы этой Амазонки всегда попадали в точно в яблочко.
«Расположенное на его голове! – Не «на», а «в»! Там уже яблочное пюре вместо мозга».
- Порывы ветра так сильны, что, словно струны, рвутся ветки у этой греческой сосны с названием каким-то редким.
Она не сразу ответила.
- Где-то я это уже слышала. Или видела.
- Были на приеме в честь вручения Нобелевской премии по литературе в этом году? Или вы состоите в тайном обществе ветропоклонниц?
- А! – Кажется, она догадалась. – Вы, когда читаете секретные материалы, всегда обращаете внимание на гриф: «После прочтения – съесть»?
- Естественно! Часть секретных материалов уже благополучно мною уничтожены. Спасибо, Даня! – резко изменил он тон.
- Не за что, - моментально прекратила игру она. – Это вам спасибо: любуюсь на новую мурашку.
- Какую вы ей отвели роль? Брелочка на ключах, украшения молнии на сумке?
- Какое кощунство! Чтобы поцарапать стекло об металл? Такие вещи созданы для того, чтобы ласково касаться кожи, согреваться ее теплом. – Она начала новую игру, не предупредив.
«Ты VIP-клиент службы «секс по телефону», они тебе сами звонят? – Лучше. И хуже, это лепет несмышленого младенца».
- А! – Он выровнял дыхание, сделал голос поравнодушнее. – Я подумал, когда она на шее, ею не полюбуешься.
- Это если на короткой цепочке, а если на длинной, то она висит значительно ниже и тогда – любуйся – не хочу! – в ее голосе не было ничего, кроме терпения и практичности.
«Вспоминай быстрее таблицу квадратов, как бы чо не вышло! – Какое там… Имя бы свое вспомнил».
- Спасибо, - прохрипел он на законных основаниях – болеет же! – Приделаю к своему любимому галстуку-бабочке полутораметровую резинку, пусть болтается в районе пупка: и красиво, и самому видно.
Она залилась звонким смехом.
- И очень свежо с точки зрения модных веяний. Еще носовой платок, как простыню – через руку – и все дамы – ваши!
Зачем мне все?
«Все дамы – биты!»
Кажется, девушке стало неудобно за последние слова, она быстро сменила тему:
- Ну, так вы пошли на поправку? А то я уж собиралась натравить на вас знакомых врачей.
- Хотели сдать меня в поликлинику для опытов?
- Пустить на бегемотовые котлеты. Ну, правда?
- Все в порядке, Даня. Я сам не ожидал, что утром встану, как огурчик – зелененький и весь в пупырках.
Она опять прыснула в трубку.
- Хотелось бы увидеть, а то вдруг у вас открылся дальтонизм, и на самом деле вы баклажан, и вам просто все фиолетово.
«Приезжайте!» - чуть не слетело с языка.
- Часы работы овощебазы с 8 до 20.
- Отлично, значит, в это время я вам и буду звонить, чтобы проверить сохранность овощей.
А вы - поосторожней, берегитесь там пока.
- От гнили, плесени, дрозОфил?
- Сквозняка!
- Еще чуть-чуть, и мы заговорим стихами.
Короткая пауза.
- Мне было весело балакать с вами! Но перемена кончилась, увы! Пошла на пару, будьте здоровЫ!
Счастье клокотало в груди, поднималось к горлу, затапливало сознание. Хотелось смеяться, вскочить, закричать. Окружающее пространство снова наполнилось звуками вальса: метель – это прекрасно! Метель – это буря чувств, это бушующая стихия, это радостное хаотичное движение, это ликование.
«Не заблудишься? - Уже».
Не чувствуя слабости, вернулся в спальню. Взял в руки лежавший на комоде альбом, открыл, стал просматривать давнишние фото – теперь редко кто их печатает. Почти со всех снимков на него смотрел веселый беззаботный парень.
Где мои семнадцать лет?
Интересно, вот таким, молодым он мог бы ей понравиться как мужчина? Совпади они в возрасте – смог бы он очаровать ее, вскружить ей голову? Могла бы она тогда влюбиться в него?
«А ты в нее? Тот, молодой? – Позднеспелый сорт малины. Зимний, практически».
Улегся с альбомом на кровать, включил радио. Брякнули последние аккорды какой-то музыкальной композиции, и тут же проникновенно и задумчиво зазвучал низкий голос Светланы Крючковой:
Кто ошибётся, кто угадает,
Разное счастье нам выпадает,
Часто простое кажется вздорным,
Чёрное белым, белое чёрным.
Мы выбираем, нас выбирают,
Как это часто не совпадает,
Я за тобою следую тенью,
Я привыкаю к несовпаденью.
Я привыкаю, я тебе рада,
Ты не узнаешь, да и не надо,
Ты не узнаешь и не поможешь,
Что не сложилось, вместе не сложишь.
Счастье такая трудная штука,
То дальнозорко, то близоруко,
Часто простое кажется вздорным,
Чёрное белым, белое чёрным.
Посмотрел свои детские фотографии, студенческие, потом выпал целый ворох портретных примерно одного периода - Зималеттовского? Надо же, какие веселенькие рубашки носил и свитера с отпадными рисунками! На голове – озорная кочка, тело тоньше, легче, взгляд – хитрый, уверенный – всегдашнего победителя. А вот он уже на фотографии в обнимку с Верой – чинный-блаародный, вот – хулиганская свадебная с Ленкой, а вот опять более ранняя с Кирой Воропаевой – она здесь счастливая такая. А эта – ему всегда она нравилась, потому и напечатал – они с Андреем стоят спиной к камере на берегу моря и смотрят на закат. Видны только их темные силуэты. Не касаются друг друга – «И пусть между вами пляшет небесный ветер!», - но все равно кажется, что они - нечто единое: схожесть поз, взгляд в одном направлении… Кто их тогда щелкнул? Нет, он не помнил. Какая-то мимолетная девушка. Вспомнилось, как он стремительно и надолго покинул Москву после внезапно вскипевшей, как раствор в химической пробирке, ссоры. Из-за чего тогда они смотрели друг на друга врагами? Ведь нечего, нечего им было делить! Что встало между ними? Уж точно не Катя Пушкарева, будем честными.
Перевернул еще пару белых листков: божественная Юлианочка в обнимку с ним и Милко. Как ему удалось оставить их всех за бортом своей жизни? Жизни, которая была похожа на новую, более усовершенствованную версию старой игры, но без привычных героев. У этой – круче графика, удобнее управление, но так не хватает той самой, привычной музыки, которая сопровождала раньше эту игру, которая раз и навсегда записана на подкорочку. Взял в руки следующую порцию фотографий, и тут зажегся экран телефона – Оля.
Помедлил, прежде чем ответить. Но нельзя же так грубо игнорировать человека, она ни в чем не виновата.
Разговор не получился, осталось неприятное послевкусие, хоть Роман и применил весь свой талант грамотно утекать сквозь нежелательные – нежеланные? – пальцы.
«Зачем ты ей отказал? Разве ты не голоден? – У него монодиета!»
Он не мог согласиться на ее настойчивые, ласковые, горячие уговоры, просто не мог и все. Это значило бы предать…
«Кого?!!! Персонажа фантастического сериала, случайно провалившегося во временную дыру, а потому оказавшегося в другом измерении? За ней уже вылетела синяя будка».
…себя.
Опять придавило ощущение беспросветности – «а только что буквально парил в небесах!» - безысходности, безнадежности. И вальс-то, что слышится внутренним слухом, уже давно не Свиридова, а Доги.
Так и не посмотрев следующую порцию фотографий, он закрыл альбом, встал и убрал его на место.
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Кто-то же был? Если бы не этот закадровый герой, я считаю, РД бы не светило общество яркой девушки. 
Ну и как нам дождаться следующе главы? 
получившая уроки стратегии и тактики от деда Валеры - все стрелки переведет на молодость и обаяние Ромочки Малинового. 
И все же желаю вам скорейшего выздоровления! 
