Вера
Sacchi писал(а):
Знаете, моей дочери сейчас почти 4 года, я озадачена поиском хорошей французской школы для нее. У нас, в Минске, есть несколько школ с французским языком, но мне бы хотелось более глубокого погружения.
Я училась в минской школе N 79 с французским языком - 2, 3, 6 и 9 класс, тогда там учили хорошо, но это было очень-очень давно.
Girina писал(а):
А рискну-ка я предположить, что это доктор Мартине.
Это было бы слишком просто.
Olika_Pragli писал(а):
а я подумала на Эркюля Пуаро.
Ой, зачем нам Пуаро, Пуаро нам не нужен - пока никого не убили! Так что усы не его, а чьи - см. ниже.
Капитанская дочка, или Дамское счастье - 19.Последние три дня, предшествовавшие этой субботе, были у Кати нелегкими, работы было очень много. В «Счастливом дне» состоялось совещание руководства, приехал мсье Жандро-старший, а он, как выяснила Катя, обладал редкой способностью во все очень внимательно вникать. Специально для него пришлось готовить отчет, собирать сведения по отделам, в бухгалтерии, на складе. Андре явно нервничал, готовясь к визиту отца. Да еще Милко вдруг стал таким раздраженным и капризным!
Но совещание прошло хорошо, мсье Поль Катю похвалил. Милко тоже досталось много хороших слов, только он, похоже, счел, что таких слов маловато. Были показаны свежие рекламные афиши магазина, где с разными дополнениями обыгрывалась новая эмблема «Счастливого дня» - необычный букет в сине-фиолетово-розовой гамме, позаимствованный, в основных своих чертах, с той самой картины, что висела у Андре в кабинете.
- Милко, тебе пришла в голову удачная мысль с этой эмблемой, - похвалил Андре модельера.
- Да, - согласился Жандро-старший, - есть у этого Ван-Гога в картинах что-то притягательное, недаром цены на них так взлетели.
Милко опасливо взглянул на Катю – он-то помнил, кто первый сказал, что картина прекрасно передает ощущение радости и счастья.
Но скромная помощница Андре Жандро сидела, опустив глаза, словно она тут совсем не причем.
Вечером того же дня Катя зашла к Милко в мастерскую, принесла бумаги, где нужна была его подпись.
Господин Вуканович в полном одиночестве сидел на диване, погруженный в думы.
- Что же ты не сказала, что про эмблему – это ты придумала? – вместо приветствия спросил он Катю.
- Неважно, кто придумал, главное, что хорошо получилось. А потом, если бы это я предложила – никто этого слушать бы не стал, а вас послушали.
- Ну хорошо хоть ты не в претензии, а то все что-то от несчастного Милко требуют, помыкают им, и напасти на голову так и валятся.
Милко в изнеможении откинулся на спинку дивана.
- У вас что-то случилось? – заволновалась Катя.
То, что она услышала, было весьма неожиданным и под категорию «напасти» не подходило.
- В Париж приехал мой отец, - трагическим тоном изрек Милко.
- Так это же замечательно.
- Ничего ты не понимаешь, хотя нет – может, ты как раз меня и поймешь. Сядь и слушай.
Катя уже знала, что с кутюрье лучше не спорить, вздохнула и подчинилась. И неожиданно из уст Милко она услышала довольно длинную историю, рассказанную с некоторой самоиронией, но не без горечи.
Жил-был в окрестностях Цетине, древней столицы Черногории, почтенный Вук Вуканович. В бедной стране он считался совсем не бедным: с молодости Вук проявил себя как замечательный каменщик и резчик по камню, да и деловая жилка у него была, так что со временем на него уже работало десятка два человек, строили каменные дома и церкви. Старшие сыновья пошли работать к отцу, женились на достойных девушках и жили своими домами. Дочь он выдал замуж в хорошую семью; она красавица была и рукодельница, каких поискать. Как от века заведено было, унаследовать отцовский дом и заботиться о престарелых родителях должен был младший сын, Милко. Да только Милко не оправдал надежд родителей, хотя, в отличие от своих братьев, в гимназию поступил и учился там хорошо. Но настоящий черногорский мужчина – это, прежде всего, воин и работник, а Милко стрелять не любил, камни таскать ему не нравилось, руки берег. Досталось ему, когда отец обнаружил, что мальчишка торчит в доме старшей сестры и шьет на ее швейной машинке женские платья – не дай бог люди узнают, засмеют. Но Вук не был ни жестоким, ни бессердечным: когда он заметил, что сын хорошо рисует, отдал его в учение к местному живописцу. Пусть расписывает церкви и рисует на заказ портреты богатым жителям Цетине, все при деле будет, опять же у живописца дочь есть и деньги водятся, повезет, Милко и мастерскую унаследует. А сын за заботу ответил отцу черной неблагодарностью (мать к тому времени уже умерла) - сбежал из дому, когда ему исполнилось семнадцать. Отец чуть не проклял младшего сына, но вовремя одумался – уж очень страшным считается в Черногории отцовское проклятие, и Вук просто сделал вид, что этого сына у него нет и не было.
Прошло почти пятнадцать лет, отгремела война, Черногория стала частью Королевства сербов, хорватов и словенцев к большому неудовольствию многих черногорцев, жизнь начала меняться даже в этом богом забытом уголке Европы. А блудный сын вдруг напомнил о себе, прислав деньги на приданое племяннице, и деньги немалые. Адреса не оставил, но сестре написал, что можно ему посылать письма на парижский почтамт до востребования. Так отец узнал, что сын живет в городе Париже, в стране Франция и вроде как портным стал. Не самое лучшее занятие для мужчины, но у каждого свой хлеб. И как раз подвернулась старику Вукановичу возможность посетить этот самый город Париж.
- Знаешь, Катрин, я думал, уже никогда не увижу отца, - продолжал Милко, - но один очень состоятельный француз, отправился путешествовать по Европе и встретил в Черногории красавицу из царского рода Негошей. Он женился на юной черногорке и увез ее в Париж, а она пожелала, чтобы их вилла в Нейи была отделана так, как дворцы в ее родных краях. Камнерезов решили выписать прямо из Монтенегро. Ей сказали, что самые лучшие резчики по камню работают у старого Вука Вукановича. Запросили наши работники по черногорским расценкам много, а по парижским меркам всего ничего, и четыре мастера отправились в дальнюю дорогу в Париж, а с ними поехал и хозяин – мой отец. От Цетине до побережья они добирались на лошадях, потом до Венеции морем, а там, с пересадками поездом до Парижа. Сейчас он со своими мастерами живет в Нейи, прямо на вилле, где они работают. Он в Париж только на десять дней приехал – объем работ оценить, контракт заключить и мастеров по местам расставить. Потом домой вернется.
С Милко отец был неласков, но и гнева своего не показывал. Только присматривался, как его младший сын живет.
- Повозил я его на такси по Парижу, а старик мой все ворчал – посмотрел на отделку собора Сакре-Кер, заявил, что наши лучше бы сделали, а вот витражи в Сент-Шапель ему понравились.
- А где они в Нейи работают? – спросила Катя.
Оказалось, что эта вилла расположена совсем рядом с домом, где живут Пушкаревы. Это вдруг очень Милко заинтересовало, и он принялся подробно расспрашивать, как Пушкаревы там оказались. Обычно своенравный кутюрье предпочитал сам говорить, а не слушать других, а тут не только Катерину выслушал, но еще и детали стал уточнять:
- Значит, твой отец – ветеран и инвалид войны? А в каком звании? И награды есть? А хозяйство его жена ведет? Она тоже русская? А что твой кузен делает?
Получив ответы, мсье Вуканович-младший призадумался, а затем последовала очень неожиданная просьба:
- Катрин, попроси разрешения у родителей, пусть мой старик к вам в гости придет.
Катя даже опешила – что это Милко взбрело в голову?
Но, выслушав его объяснения, поняла, что сыну с отцом ох как не просто!
- Понимаешь, нельзя его вести ко мне в квартиру… там обстановка не та… Я ему сказал, что живу прямо там, где работаю. Это он понимает, дескать, коль семьи нет, живи, где хочешь и копи на дом.
- Да, я понимаю, - согласилась Катя.
Милко несколько иронично приподнял бровь:
- Боюсь, что не вполне понимаешь… хотя… У меня, конечно, друзей и знакомых – пол-Парижа, но для моего отца они все – неприличное сборище бездельников, к тому же католики. Могу его сюда привести (за мастерской у Милко имелась его личная комната со всем необходимым, если придется заночевать прямо на рабочем месте), но вдруг кто-то из наших манекенщиц заглянет, а у них манеры довольно раскованные. Или вот пройдет он через магазин, а у нас там на втором этаже – салон дорогого женского белья, мой старик плеваться начнет… и что мне тогда делать? Поговоришь с родителями?
- Поговорю, - вздохнула Катя.
Милко расцвел:
- Вот и умница, впрочем, что ты – умница, это и так всем ясно. А отец твоим понравится. Он у меня бравый, с турками совсем мальчишкой воевал и к русским хорошо относится. Должен же я ему показать, что у меня в Париже есть приличные знакомые. А твой отец – офицер, герой, семья православная, дома, наверное, все, как положено, порядок и все такое… А я уж найду, как тебя отблагодарить…
Катя даже обиделась:
- Что вы! Мне ничего не надо!
- Это ты так думаешь, - рассмеялся Милко.
Пушкаревы жили довольно замкнуто, но Валерий Сергеевич, и Мария Алексеевна, хоть сами и не завели обширных знакомств, всегда радовались, когда «дети» принимали друзей: для Колиных приятелей-студентов дом был всегда открыт, а переживали старшие, что у Кати подруг-то нет.
- Что же, пожилому человеку тут одиноко; чем ему в Париж неизвестно к кому тащиться, пусть к нам приходит. И я с интересным человеком поговорю, - заявил Валерий Сергеевич.
Были у него еще некоторые соображения, которыми он поделился только с женой – надо посмотреть, что это за Милко такой, он ведь с Катенькой работает, молодой, неженатый, и за главного в мастерской…
Вот так в субботу вечером в домике у Пушкаревых появились гости. Мария Алексеевна напекла пирогов, Валерий Сергеевич выставил на стол самодельные наливки – французам их не подашь, они все вино свое пьют, а свой брат-славянин должен оценить. В назначенный час появились гости: Милко, с точки зрения Кати, выглядел непривычно – строгий темный костюм, белая рубашка и обычный галстук; старик также был во вполне парижском костюме – сын подарил, но круглую черногорскую шапочку снимать не стал, да и вместо ботинок оставил на ногах мягкие сапоги горца. Отец с сыном были очень похожи, только у отца пышные усы, загорелая, обветренная кожа, глубокие морщины и семьдесят лет нелегкой трудовой жизни за плечами.
Вук Вуканович, как обнаружилось, вполне прилично понимал по-русски, а застольное общение с ним оказалось легким. Пироги он очень оценил, наливки тоже пришлись ему по вкусу. Он произносил длинные и лишь частично понятные тосты за хозяев, за гостеприимный дом, за веру православную и много еще за что. Гость рассказал несколько интересных историй про войну с турками, расспросил Пушкарева, где и как тот воевал. Милко сиял: отцу, похоже, у Пушкаревых очень понравилось. Когда хозяин и гость вместе петь собрались, Милко попросил разрешения взглянуть на интерьер большого дома, и Катя с Колей проводили его.
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
(может еще и приревнует 
)
А рискну-ка я предположить, что это доктор Мартине. 
