НРКмания

– Сэр мистер Альберт Розенфилд, пожалуйста!
Специалист ФБР по судебно-медицинской экспертизе некоторое время с чувством глубокой заинтересованности смотрел на лежащий перед ним труп. Труп принадлежал стареющему наркоторговцу, который вряд ли мог говорить таким тонким голоском при жизни, не то что после смерти.
Было пять часов утра – по мнению психиатров, самое опасное для рассудка время. В ясности своего ума Альберту Розенфилду сомневаться не хотелось.
Он с неохотой снял специальные очки, защищавшие его глаза от костной пыли, и огляделся по сторонам.
В дверном проеме стояла девочка в светлом платье. На пышном подоле были вышиты васильки. В руках она держала потрепанного зайца с заплаткой между ушами.
В федеральном морге. В пять утра. Стояла девочка и называла Альберта по имени.
На вид ей было около двенадцати. Плюс-минус. Альберт редко видел живых девочек и без специальной экспертизы затруднялся определить её возраст.
– Ты кто? – спросил он, и это было глупо, потому что её имя не имело ни малейшего значения.
Важно было то, как она сюда попала.
Автоматические ворота. Будка с охраной. Идентификационные карточки. Коды на дверях. Патологоанатомы, санитары, уборщики – кто-то же должен был обратить на неё внимание и вызвать социальную службу?
Девочка проигнорировала его вопрос и пошевелила пальцами ног в открытых сандалиях. Кажется, ей было холодно, и еще она, должно быть, стеснялась.
– Все люди такие некрасивые внутри? – спросила девочка, вытягивая шею, чтобы хорошенько разглядеть наркоторговца.
– Не все, – машинально начал объяснять Альберт. – Просто он вел неправильный образ жизни... Посмотри на эту увеличенную печень: он злоупотреблял алкоголем. Сердце вот-вот рассыплется на части – это из-за лишнего веса и вредной еды. Если бы его не пристрелили, он бы скоро сам скончался от инфаркта. А его легкие – это же просто...
Неправильность происходящего заставила Альберта умолкнуть.
– Я люблю Макдональдс, – с сожалением сказала девочка. – Особенно Макчикен. Мое сердце тоже рассыплется на части?
– Что ты здесь делаешь? – решил начать заново Альберт.
– Ищу вас. Из тех, о ком рассказывал мне мистер Дэйл Купер, вы мне нравитесь больше всех, сэр. Понимаете, он не всегда одобрял вашу манеру поведения. Но я, как и вы, отвергаю гордыню, воздаяние и агрессию. И тоже стараюсь любить этот мир, даже когда мальчишки обзывают меня в школе...
– Мистер Дэйл Купер?
– Ну да, – девочка почесала зайца за ухом. – Мой воображаемый друг.
Вот так дела.
– Мой психиатр говорит, что я придумала его, потому что являюсь младшим ребенком. У меня шестеро братьев и сестер. Я седьмая. Для среднестатистической американской семьи это слишком много. Нет времени на анализ своей жизни и четкое определение целей и приоритетов.
– И ты придумала мистера Дэйла Купера?
Она неодобрительно посмотрела на Альберта. Похоже, ей не нравилось, что он повторял за ней. Существует прием в судебной психиатрии, когда во время допроса полицейский специально повторяет слова подозреваемого, но девочке явно не хотелось быть на допросе.
– Конечно же, нет, – ответила она. – Просто я никому не показывала это.
Она шагнула вперед и потрясла перед Альбертом своим зайцем.
В разрезанную грудную клетку наркоторговца посыпались кассеты – такие, которые обычно используют при записи на диктофон.
– Ты испортишь объект исследования, – запоздало возмутился Альберт.
– Простите.
Кассет был много. Вот почему заяц так дребезжал, когда девочка двигалась.
– Ты Дайан, – догадался эксперт.
– Я Кэти. Кэтрин Мария Джоан. Мои родители любят длинные имена, как будто им мало семерых детей, и они пытаются искусственно увеличить их количество.
– Но Купер называл тебя Дайан.
– По мне, так он весьма странный человек, – сказала девочка. – Иногда он дает такие задания, что можно с ума сойти, выполняя их. Помню, когда мне было восемь, пришлось измерять ниткой длину 42-ой улицы на Манхеттене.
– Что здесь сложного?
– Я живу в Атланте, сэр.
– Ты же знаешь, что сейчас мы с тобой в Вашингтоне, правда?
– Едва вас нашла. Вы очень быстро перемещаетесь. Я почти перехватила вас в Далласе, но за ФБР-овским вертолетом было не угнаться. В этой стране не так уж легко быть ребенком.
Альберт решил отложить на потом размышления на тему «Каким человеком можно вырасти, если с детства слушать Дэйла Купера».
– Почему он отсылает кассеты тебе?
– Он даже не знает о моем существовании, – вздохнула девочка. – Он просто их отправляет. А я просто их получаю. Так бывает.
В мире Альберта Розенфилда так не бывало.
В мире Дэйла Купера... черт его знает.
– Зачем ты меня искала?
Погрузившись в изучение мертвого пениса, она ответила не сразу.
– Кассеты. Он перестал присылать мне их.
– Наверное, ему некогда.
Кэти потрогала пальцем инструменты на специальном столике.
– Холодные... Однажды мистер Дэйл Купер провел несколько месяцев в маленьком мексиканском городке. На весь город было два телефона, а почту привозили раз в неделю на ослах. В поисках истины мистер Дейл Купер ставил эксперименты, в которых использовал текилу и марихуану. Что только не приходилось слушать! А я ведь была совсем маленькой, и на меня большое впечатление произвел рассказ об огромном кактусе, у которого на иголках цвели магнолии, излучавшие запах пота старухи Ракель. Но даже тогда кассеты приходили.
Чувствуя себя полным идиотом – вот как оно бывает, да? – Альберт стянул с рук перчатки и пролистал записную книжку в поисках нужного номера. В телефонной трубке раздавались тягучие, как горячий гудрон, гудки.
– Шериф Трумэн? Да, я знаю, который час... Скажите, шериф, агент Купер все еще разговаривает со своим диктофоном? Уверяю вас, я трезв. И все еще люблю вас... Спасибо, шериф.
Девочка прислушивалась к беседе без особого интереса.
– Конечно, он все еще наговаривает эти кассеты, – снисходительно улыбнулась она, когда Альберт повесил трубку. – А вы что думали?
– Что ты пытаешься сказать?
– Кассеты перестали приходить. Что-то поломалось.
– Почта Америки очень надежная.
Кэти посмотрела на него с сочувствием, с которым смотрят на умственно отсталых.
– Что-то поломалось в мистере Дэйле Купере.

Ей было тринадцать, когда Бобби притащил кассету с фильмом Брайана де Пальмы и пообещал, что сейчас Лора увидит по-настоящему крутых парней, которыми они с Майком обязательно станут буквально через несколько лет. Родители, конечно же, были на концерте камерной музыки, а Лора, конечно же – по их мнению, – уже выпила теплого молока и смотрела диснеевский канал, надев пижаму с лошадками.
Лора не стала слишком уж вникать в хитросплетения сюжета – отморозки, что с них взять, – но её буквально заворожила невероятно толстая сигара во рту Аль Пачино. Это выглядело так, словно он сосал на виду у всех собственный член, и Лора инстинктивно сдвинула колени, вдруг ощутив тепло в трусиках – тех самых, в мелкий горошек, которые так любил нюхать БОБ.
Она смотрела, как вокруг губ главного героя собираются складочки, как эти губы округляются, обхватывают сигару, и больше всего ее поражало, что Бобби ведет себя так, словно ничего такого не происходит.

Той ночью БОБ лишь ухмыльнулся, ощутив на ее детских трусиках новый, такой сладкий запах: девочка явно поддавалась его воспитанию, хорошая девочка Лора.

Прошло несколько лет, прежде чем Лора снова увидела, как мужской рот округляется, совокупляясь с ароматной кубинской сигарой, и снова инстинктивно сдвинула коленки, что не ускользнуло от внимания Бена Хорна. Она ерзала в широком кожаном кресле, не находя в себе сил отвести взгляд от губ отца Одри, который предлагал ей работу в своем супермаркете – и с каждой минутой становился все напряженнее и напряженнее.
Лора буквально ощущала, как ленивая снисходительность, с которой Хорн встретил ее, меняется на острый интерес, и ничего не могла поделать со своими стиснутыми коленями, раскрасневшимся лицом, пересохшими губами, а потом подумала: какого черта, ей уже не тринадцать, а Одри никогда ей не нравилась. И позволила себе спросить:
– А можно мне тоже сигару?
Уголки губ Бена дернулись вниз, и он не стал протягивать ей всю коробку, как того требовал этикет, а предложил свою сигару, со слегка влажным кончиком. Лора приблизилась к необъятному столу Хорна, села на краешек, и, прежде чем втянуть клубы терпкого дыма, облизнула этот кончик языком. Она представила себе его – Тони Монтану, яростного отморозка – и закрыла глаза, когда рука Хорна скользнула ей под школьную юбку.
– Горячо, – сказала Лора, имея в виду сигару, и решила, что никакого такого удовольствия это не приносит, кокаин куда лучше. Но это так несексуально – тянуть порошок ноздрями, и Лора сделала крохотный глоток дыма еще раз, не открывая глаз, слегка покачиваясь из стороны в сторону, а Тони Монтана уже вошел в раж – и сжимал, и пощипывал бедра Лоры с внутренней стороны, и его жесткие пальцы с болезненной наглостью двигались под ее трусиками – никакого горошка, сплошные черные кружева и полупрозрачность нейлона. И Лора улыбнулась и затянулась в третий раз.

– Черт, да она же мертвая, что твоя бабушка! – Майк ржет так, что начинает захлебываться пивом и слюнями.
Бобби трясет головой, пытаясь сфокусировать взгляд на теле, лежащем в кустах за помойкой на заднем дворе «Дома у дороги».
– Моя бабушка вполне живая, мудак, – бормочет Бобби и встает на колени, чтобы оказаться ближе к женщине.
– Нужно зеркало, – с внезапной озабоченностью говорит Майк и начинает оглядываться. На глаза им попадается мопед Джеймса Херли, стоящий на краю стоянки «Дома у дороги». Майк нетвердой походкой идет в ту сторону, и Бобби слышит, как он тихо ругается, споткнувшись, а потом уже ругается громко, отламывая от мопеда зеркало.
Сам Бобби разглядывает лежащую девицу. Шлюха, сразу понятно: густая помада размазана по всему подбородку, а юбка такая, что лучше бы вовсе не было, и сапоги с тяжелой подошвой. Возвращается Майк и начинает совать зеркало ей к лицу.
– Какого хрена ты делаешь?
– Если зеркало запотеет, значит, она дышит, – важно говорит Майк, и Бобби, смеясь, падает в траву: мысль о том, что Майк читал книги – или, может быть, книгу, в единственном числе – ну где-то же он узнал про зеркало! – приводит Бобби в восторг.
Он закуривает, не вставая. «Косяки» скручены заранее – они подготовили их, пока еще были в ясном сознании. На этот раз Лео привез сильную дрянь: сигарета плохо тянется, дымит, как паровоз, и не обжигает привычно легкие.
Однако Майка торкнуло, как маленького. Он задумчиво разглядывает зеркало, не в силах понять, запотело оно или нет.
– Кретин, – говорит Бобби и подползает к женщине, хлопает её по лицу. Она чуть слышно стонет, приподнимает веки, и несколько секунд Бобби смотрит прямо в её мутные глаза.
– Двадцать баксов и покажи паспорт, – бормочет она невнятно, а потом снова впадает в сон, более похожий на кому.
Бобби поворачивает голову к другу и видит, как того захватывает идея: медленно, но сильно; это крупными буквами написано на прямодушном лице Майка. Наконец мысль домысливается, и Майк облизывает пересохшие губы.
– Слушай, Бобби, а у вас с Лорой уже было?
– Сто раз, – отвечает Бобби, хотя на самом деле он только три раза трогал её грудь и один раз упросил сделать ему минет, но спустил раньше, чем Лора приняла удобную позу.
– Сукин сын, – завистливо говорит Майк, и глаза его горят странным масленым блеском. Он придвигается к спящей шлюхе, смотрит на неё, оглядывается на Бобби, словно спрашивая разрешения, но тот все еще мучает свою сигарету и делает вид, что ему глубоко насрать, хотя и сам чувствует надвигающееся возбуждение. По правде говоря, проще посчитать те минуты, когда Бобби возбуждения не чувствует. Он думает о том, что когда-нибудь будет заниматься сексом, когда захочет, и ради этого ему не придется никого два часа упрашивать или радоваться бездыханной проститутке в кустах у помойки.
Майк нерешительно трогает женщину, убеждается, что она в глухой отключке, и начинает тянуть вверх ее короткую юбчонку. Под ней оказываются кружевные черные трусики, и Майк снова замирает: похоже, ему страшно.
Бобби протягивает ему сигарету и видит, что руки приятеля дрожат. Майк затягивается и слегка раздвигает спящей ноги, пристраиваясь между ними.
Бобби становится противно, но он все равно не отворачивается. Майк пытается стянуть с женщины трусики, но он настолько пьян и накурен, что у него не получается, и он просто сдвигает их в сторону. Дергает вниз молнию своих джинсов, и Бобби мимолетно радуется тому, что брюки Майка не на пуговицах – иначе он до утра бы провозился. Член стоит торчком – плевать ему на ночную прохладу и алкогольную интоксикацию хозяина.
– Мать твою, – бормочет Майк, с трудом проталкиваясь насухо, – мать твою, мать твою, мать твою!
Он дергается все быстрее, а кричит все громче, и Бобби оглядывается, не вышел ли кто из бара. Но вокруг достаточно пустынно.
Белая задница Майка маячит в кустах, ноги шлюхи безвольно подрагивают, сама женщина недовольно хмурится, но не приходит в сознание.
– Мать твою, – выкрикивает Майк победно и валится на траву рядом с спящей.
– Надеюсь, у тебя есть двадцать баксов, – с трудом говорит Бобби. От перевозбуждения в ушах стоит гул.
– В куртке, – вспоминает честный Майк, тяжело встает, поправляя джинсы, и бредет в сторону бара. Бобби с облегчением смотрит ему вслед, моментально запуская руку себе в штаны.
Когда-нибудь... Когда-нибудь они с Майком вырастут, и у них не будет всех этих гребаных проблем: ни с сексом, ни с контрольными по математике.

Доктор Лоуренс Джакоби любил тайский массаж и тяготел к женщинам азиатской внешности. Субтильность их тел могла бы навести иных психиатров на мысли о запретных сексуальных влечениях, но самому себе доктор Джакоби диагнозов не ставил – это было бы слишком дорого.
В Алабаме не было ничего азиатского, а о тайском массаже она знала лишь то, что его делают грудью.
Грудь у Алабамы была знатная: поглазеть на нее сбегались мальчишки из всего предместья Нью-Джерси. Тощий старик, который торговал лапшой на пересечении Пятого авеню и Сорок Восьмой улицы, называл природное богатство Алабамы гудзуфскими скалами-близнецами Адаллары и всякий раз причмокивал, когда Алабама тянулась вперед, чтобы взять коробочку с китайской дрянью.
Алабама покинула Нью-Джерси в поисках лучшей жизни, которой неоткуда было взяться у афроамериканки, выросшей в трейлерном парке и с трудом закончившей среднюю школу. После долгих скитаний она поселилась в небольшом городке на границе с Канадой, в котором из развлечений была только местная сумасшедшая, задиравшая юбку на центральной площади каждый раз, когда начинался дождь.
В крошечной квартирке, которую снимала Алабама, центральное место занимал диван: большой, кожаный, неуместно дорогой в окружавшей его бедноте.
Доктор Лоуренс Джакоби приходил каждый третий вторник месяца ровно в 14:37, и Алабама щипала его за щеку.
– Как поживает мой мальчик? – спрашивала она, испытывая тошноту от своего сюсюкающего тона и уже зная, что второй раз ее затошнит при словах «Твин Пикс».
К тому моменту, когда наступала пора для этих слов, доктор Джакоби уже успевал снять ботинки и носки, удобно устроиться на диване, положив под голову подушку, и закрыть глаза. Начинал свою речь он всегда одинаково:
– В каждом человеке сокрыто многое из того, что лучше бы не существовало вовсе. Темные воды.

Они познакомились несколько лет назад под сенью раскидистого кедра, который рос в трехстах метрах от заведения «Одноглазые валеты». Алабама пришла сюда, чтобы заработать немного денег, а Джакоби – чтобы их потратить, но обоих останавливало нелепое чувство, которое можно было бы с большой натугой назвать моралью. Ханжество не было присуще ни Джакоби, ни Алабаме, но что-то мешало им продать свое тело или взять в аренду чужое. Может быть, это было неприятное ощущение при мысли о том, что мама бы не одобрила.
Пришли к соглашению они прямо тут же, решив, что на лоне природы, а точнее, в ближайших кустах, заключение такого договора приобретает некий пасторальный оттенок – и не так сильно отдает распущенностью и продажностью. За тридцать баксов, предложенных Джакоби, Алабама не разрешила ему трогать себя руками и не стала помогать ему возбудиться, а просто задрала юбку, спустила трусики и наклонилась.
Необъятная афроамериканская задница навевала мысли о бескрайних хлопковых полях и заунывных негритянских песнях, и из подмышечных впадин Алабамы потек резкий мускусный запах, потому что женщина, конечно же, переволновалась, стоя в такой беззащитно-бесстыдной позе; все это сделало свое дело, и Джакоби почувствовал необычный прилив похоти, редкий по своей сокрушительно мощи.

Прикуривая одну сигарету с травкой на двоих, они условились о том, что Джакоби будет приезжать в ее крохотный городок раз в месяц, а еще о том, что Алабама купит диван. Она честно предупредила, что не умеет делать тайский массаж, а Джакоби ответил, что это уже не важно, потому что она все равно не азиатка, и с этим ничего не поделать.

В отвращении, которое Джакоби испытывал вот к таким вот крупным, мясистым женщинам, было что-то болезненное. Что-то анорексичное.
– Проблема в том, что люди делятся на две категории. Одни бояться даже ступить в свои темные воды, предпочитая не знать, что же такое страшное там таится…
Под мерный голос Джакоби Алабама всегда делала одно и то же: вставала на колени и расстегивала его ширинку. Его член был мягок, но, покорный ее широким толстым губам, становился все тверже по мере того, как Джакоби продолжал свой монолог:
– Другие же, наоборот, с удовольствием погружаются в свои темные воды, купаются в них, наслаждаясь пороками. Признаться, я до сих пор не решил, какое же поведение трусливее…

Джакоби никогда не рассказывал о конкретных людях, не описывал случаи из своей практики. Когда-то давно он давал клятву о неприкосновенности чужой личной жизни, и, должно быть, все еще помнил об этом. Его рассуждения носили абстрактный, порой философский характер, и по всему выходило, что лучшего слушателя, чем ласкающая его пенис Алабама, у Джакоби не находилось. Алабаме не было дела до отсутствия у Джакоби понимающих собеседников, но иногда ей казалось, что это вообще-то очень грустно.
– Но бывают такие необыкновенные места на земле, такие мистические уголки, где темнота обнажается. Твин Пикс такое место.
И вот в этот момент Алабаму начинало тошнить повторно, потому что когда Джакоби говорил «Твин Пикс», он так сильно прижимал ее голову к своему паху, что член доставал до гортани, вызывая рвотный рефлекс. Алабама иногда думала: а что будет, если она не сможет его преодолеть и содержимое ее желудка окажется на клетчатых штанах этого странного мужика?
Но Джакоби отпускал ее достаточно быстро, и ничего такого не случалось.
– В этом городе легко вести практику, потому что, по сути, каждому его жителю есть что мне рассказать. Но многие делают вид, что так и надо. Что у них нормальная жизнь. А вот Лора не молчала.
Упоминание Лоры Палмер, которая, наверное, была единственным для Джакоби исключением из профессионального правила о неразглашении; Лоры Палмер, вечного рефрена его исповедей, девочки со светом внутри, означало, что конец сеанса уже близок.
– Лора барахталась в грязи, буквально жила в ней, но была самой чистой… самой сильной… самой.
Все.
Алабама торопливо отпрянула. Ей было запрещено глотать его сперму, даже случайно, даже капельку. Его священная энергетика должна была уйти в космос, так считал Джакоби.
Алабама же считала, что сперма просто засохнет на бледных мужских бедрах, возьмется противной корочкой – и никакого космоса с ней не случится.
Она обмывала член и кожу вокруг него белой тряпкой, смоченной в розовой воде. Джакоби таращился в потолок, совершенно безучастный к происходящему. Потом Алабама прикуривала ему сигарету и массировала ступни.
Десять минут проходили в легком, созерцательном молчании, а потом Джакоби вставал с дивана, натягивал штаны и, не утруждая себя прощанием, уходил.

А Алабама вытряхивала пепел и думала о том, как так получилось, что он давно перестал ей платить, а она давно не хотела от него денег.
Может быть, для них обоих это было то самое погружение в темные воды, которые у каждого свои, глубокие и страшные.
В темные воды, думала Алабама, нельзя входить одному, всегда нужен кто-нибудь рядом – даже если это всего лишь темнокожая шлюха.
Даже если это всего лишь сумасшедший психиатр.