|
Привет всем!
Спасибо за добрые пожелание.
реал меня загружает по полной, но при возможности я пишу:)
Очередная глава
____________________________________________________
32.
Пожалела ли она? Конечно. Сто, нет – миллион раз она пожалела. Надо было поехать. И пусть будет, что будет. Потом пусть увольнение, пусть холодность, но у нее бы осталась эта одна единственная ночь. Он, конечно же, разочаровался бы. Или просто насытил свое любопытство и остыл, ведь не может он испытывать к ней ничего, кроме любопытства. Она другая, не такая, как они, женщины из его жизни. Новизна притягательна, пусть и не всегда привлекательна. Надо, надо было поехать, а не вести себя как ханжа. Ведь хотела, так хотела, и если бы он решил – нет, быть такого не могло, все это ее выдумки! – овладеть ее в машине, – даже думать о таком стыдно! – на какой-нибудь темной улице, то… не оттолкнула бы! Но эта обязательная пауза! Они бы поехали в отель и молчали, она бы точно не смогла ни слова произнести, и был бы яркий, словно в операционной, свет ламп. Как на допросе их бы спрашивали – на сколько они снимают номер, и Андрею пришлось бы врать. А потом они поднялись бы в номер – по лестнице, или на лифте. Держались бы они за руки? Или делали вид, что незнакомы? А в номере? Куда они смогли бы деться от неловкости? И если б он чувствовал себя легко и непринужденно, она бы точно навеки окаменела от сознания, что всего лишь одна из череды многих и многих. Она не хотела этого переживать. Не хотела! И поэтому не жалела, что отказала. Конечно, она все сделал правильно – остановилась на самом краю пропасти, и то, что теперь они общаются исключительно по вопросам, касающимся Зималетто, это… это правильно и прекрасно! Теперь она почти не задерживается на работе, и дома скоро опять станет спокойно, как раньше. И ничего, что сейчас там так холодно и неуютно, ничего, что она кутается в кофты, сидит, накинув на ноги шерстяной платок, смотрит, как играет Данька с Колей и пытается найти в сердце хоть немного тепла. Тщетно, и хочется закрыться в ванной и выть, кусая ладони, до крови, до такой боли, которая бы смогла заглушить, вытравить боль от разлуки с Андреем. Почему она не согласилась и не поехала с ним? Почему она теперь вынуждена платить запоздалым сожалением и этой болью, этим страхом: никогда-никогда-никогда им не быть вместе. Упустила ты, Катерина Пушкарева, шанс. Если бы не опустила, то пережила бы эту неловкость в отеле – подумаешь, всего-навсего несколько минут, и, может быть, в номере все получилось бы само собой и не было бы удушающего смущения, он бы поцеловал и… и они бы взлетели. Чтобы потом упасть, разбившись вдребезги и искалечив судьбы многим. Коля, Данька, родители… и даже Кира. Пусть Кира сама виновата в том, что Андрей смотрит на других. Она же его не любит, не любит и это видно! Но Колька! Он же ни в чем не виноват, любит, как умеет, и не замечает ничего. Или не хочет замечать. Колька, Колька! А вдруг, он мог бы быть счастлив с другой женщиной? Которая любила бы его по-настоящему… Так, как она сама любит Андрея. Потому что любит! Любит! И, тихо всхлипывая, потому что сил нет никаких после всех этих поцелуев видеть его равнодушие, повторяет снова и снова: «Я люблю тебя», но слова падают в пустоту, теряют смысл и вес, но это не приносит облегчения и боль неотступно нарастает и скоро поглотит ее всю. Колька спрашивает, что с ней, волнуется, не понимает. Не видит. Или не хочет видеть. Она списывает все на плохую погоду, на головную боль и он верит, но даже не ругает Зималетто. Да и за что ругать? Жена дома вовремя, на работе не задерживается, сидит, слушает, а то, что глаза пустые, что ребенка ласкает как-то механически, словно и не видит Даньку, так это пройдет. Просто надо немного подождать, когда утихнет боль. Коля, как бы хотелось прижаться к тебе, но не так, как последний год, а как давным-давно, когда ты был просто другом, и когда объятия несли в себе успокоение, когда не надо было думать, что за ними может последовать поцелуй. Как же хорошо тогда было! И можно было поделиться всем и положиться на верного, умного Кольку! Верный. Добрый, милый, хороший Колька. Отчего же ты вызываешь такое раздражение, что унять его можно, только стиснув кулаки, сжав губы, дыша глубоко и ровно, контролируя каждый вздох. Почему твоя доброта ничего не значит сейчас, и сколько не повторяй, что ты хороший, от этого только громче выть хочется? Какая же она дура, что не поехала, какая же дура!
***
Он же совершенно не жалел, что она не поехала! Конечно! Все правильно. Ведь, что ни говори: Ромка прав – ничего хорошего из этого бы не вышло. Сто тысяч раз прав Ромка: с такими, как Пушкарева – просто не бывает. И кстати вспоминает: в тихом омуте черти водятся. Что же в ней такое, что не отпускает? Сколько дней прошло, а это ее тихое «Нет, не поеду» гудит в ушах, мучает и не дает спать ночами. Нет, ему отказывали – всякое бывает, но отказывали так, как он предлагал – будто все это не всерьез, не задевая чувств. Вот такие игры, даже когда от страсти воздух загустевал, где-то на периферии сознания оставалось спасительно: «Это все понарошку», а с ней не так. С ней, словно летишь вниз, без страховки и парашюта, и знаешь, что разобьешься, но прекратить уже не можешь. А она смогла. И это обиднее всего. И ведет себя так, словно ничего не случилось: в голосе едва уловимый, но такой колкий холодок, глаза опущены, губы сжаты. И снова стала одеваться строго, застегивая наглухо белую блузку, и стала прилизывать волосы, убирая волосы в пучок. Ромка тут же сократил «Наша Надежда Константиновна вернулась» и полез с расспросами. И опять не захотелось его посвящать, не захотелось, чтобы этот шут гороховый изящно освистал, представил все в неприглядном свете. Зачем? Почему?
Все равно их отношения обречены. Потому что. Потому что они разные. И потому что у нее муж и ребенок, а у него Кира, то есть жена у него, а изменять – нехорошо. Господи, самому не смешно? Изменять – плохо, какие истины открываются после стольких лет походов налево! А ведь никогда даже не задумывался, следил, чтобы Кира ничего не узнала, но не ради ее душевного спокойствия, а только затем, чтобы не выслушивать нотации.
Жданов, очнись! Ты о чем думаешь? Показ завтра, а ты даже не волнуешься! Конечно, все подготовлено даже не на пять, а на шесть с плюсом, но все же думать о Пушкаревой, а не о показе…
А с другой стороны, о чем думать, сидя в остывающей ванной, перед неизбежной встречей с женой, как не о другой женщине? Интересно, это он не приспособлен к семейной жизни или просто они с Кирой не пара? И так, и так – ерунда выходит, но все же. Все же – если он не приспособлен, то чего рефлексировать? Развестись, да зажить холостым. Но уйдет ли съедающая уже давно тоска? А если вместо Киры представить другую женщину? Упаси боже – не Пушкареву – просто другую? Воображение отказывается работать. Эх, Жданов, трудоголик ты. Без Киры проживешь, без Пушкаревой, но без работы, без Зималетто – точно нет, тут и гадать нечего. А если так, то думай о показе, своди в уме все детали пазла в целое, ищи слабые звенья, чтобы завтра успеть исправить огрехи, чтобы показ прошел на «отлично».
И не думай о Пушкаревой! Бесполезно, ты сам все испортил, и она права, что не поехала. Права сто раз. Опять отель, чужая постель, даже так – ничья постель, неудобство и скованность в начале, еще большее неудобство и скованность после. И скомканное прощание. Что бы он ей сказал на следующий день? «Катя, давайте делать вид, что ничего не было?» Не было этих вечер, ее губ, пальцев, скользящих по его щеке? НЕ было этого постоянного чувства потери, которые он испытывал, хотя и пытался не замечать, каждый раз, когда за ней захлопывалась дверь. И во сколько раз оно бы усилилось, если бы они пошли до конца?
А так можно делать вид, что все в порядке. То есть – теперь все в порядке, эта история забудется, а если и не забудется, то будет вспоминаться, как нечто забавное, ни на что не похожее, не более того.
Так что, нечего жалеть, что она не поехала. Все правильно, так и надо. Так и надо.
***
Она бы ни за что не пошла на показ, если бы программа не была расписана по минутам и ей в этой программе отводилась важная роль: весь вечер она должна была провести в платьях новой коллекции, сменив их несколько раз.
– Катенька, вы поймите, – крутя зонтик в руке, объясняла ей Виноградова, – одно дело модели на подиуме – мало кто может представить, как платье с этих длинных и тощих красавиц будет смотреть на обыкновенной фигуре. Совсем другое, когда очаровательная барышня демонстрирует их, так сказать, в реальных условиях. Я уверена – у вас все раскупят за неделю, от заказов отбоя не будет.
Катя не нашлась, что возразить. Она знала – показ для превратиться в муку, постаралась смириться, но реальность, как обычно, превзошла ожидания. Самым сложным оказались не переодевания под истерические выкрики Милко и насмешливые, едва слышимые, комментарии «моделек», не косые взгляды Киры, не общение с прессой и клиентами Зималетто. Самым большим испытанием стало то, что Андрей не отходил от нее ни на шаг:
– Знакомьтесь, наш новый финансовый директор, а по совместительству истинная поклонница таланта Милко. Да, да, это платье из этой коллекции. Я тоже считаю, что отличное. Екатерина Валерьевна?
– Да, Андрей Павлович прав. Оно прекрасно и в нем удобно, комфортно, да.
И, едва успевая, на ходу, становясь на цыпочки, пытаясь дотянуться до его уха, чтобы он слышал:
– И когда это я стала финансовым директором?
– Вы хотите, Катя, чтобы я посвящал их всех в сложные, запутанные дела Зималетто? Может, им и про Нарцисс рассказать? – теперь он почти касается губами ее ушка, и у нее перехватывает дыхание от его близости.
Она почти теряет сознание – от этого или от духоты, сама вцепляется в его локоть.
– Простите, я должна была догадаться…
–Это я дурак, забыл сказать. Надо было обсудить.
– Да, не до этого было…
–Что? Не слышу.
–Ничего, все в порядке…
Все совсем не в порядке, совсем. Потому что еще немного – и она сорвется, закричит на весь зал, завизжит. Или ей только кажется, что она способна на такое, а на самом деле, все, на что ее хватит, подойти к распустившему хвост Кольке и прошептать:
– Осталось еще два платья, и уедем отсюда. Сил моих нет.
А в такси, взятому по такому случаю, сослаться на головную боль, закрыть глаза и сожалеть о том, что она уехала, а он остался, праздновать свой триумф.
***
Она не задержалась ни на одну лишнюю минуту. А он не успел ее остановить. Гости расходились и, формально, необходимости оставаться рядом с ним у Кати не было, все так, но ее же лепта в успехе тоже была! И немалая! Как хорошо, спокойно она держалась! С достоинством. И какой же хорошенькой она была, притягательной. Даже Ромка оценил:
– Пушкарева-то умеет, когда захочет. Оказывается, даже из таких может получиться очень даже… А грудь, грудь!
Андрей отшутился, просто чтобы хоть что-то сказать.
Почему она ушла? Зачем притащила на показ мужа, который весь вечер подпирал стенку и поедал глазами просочившуюся сюда непонятно как Клочкову?
Почему она ушла? Почему не осталась?
Ему хотелось позвонить ей и попросить, приказать вернуться. Но он знал – не вернется, найдет сто и одну отговорку и не вернется, а он еще себя идиотом выставит, уговаривая приехать.
И радость от успеха как-то поблекла, скукожилась.
И Воропаев добавил, останавливаясь, чтобы поздравить, а на самом деле выпустить новую порцию яда:
– Поздравляю, Андрюшенька, ты сегодня на высоте. Так высоко, что страшно представить, как ты будешь падать. Смотри, не сломай шею.
– Все тебе не так, Сашенька, – не остался в долгу Андрей, – и когда у Зималетто все в порядке тебе не нравится, и когда…
– Мне нравится, когда в Зималетто все в порядке, – резко перебил Воропаев, – но я не верю. Не верю в тебя. И не верю тебе, – и ощутимо ткнул кулаком в грудь. Появившаяся тут же Кира не дала разгореться ссоре:
– Сашка, ну что опять? Такой прекрасный показ, да, Андрей? Одна Пушкарева чего стоила! Звезда!
– Кира…
– Нет, правда, я даже удивилась, она сегодня выглядела вполне даже ничего. Мило.
Воропаев усмехнулся.
– Мило? Кира, ты недооцениваешь Пушкареву, – ехидно заметил он. – Она же просто заткнула за пояс всех моделек Милко! И как это Малиновский не поскакал за ней? Наверное, импозантный муж госпожи Пушкаревой отбил у Ромио охоту.
– Твое умение говорить комплименты как всегда на высоте, – елейным голосом ответил Андрей, увлекая за собой Киру, – Нам пора, пока. Воропаевы поцеловались, Алекс с Андреем, под суровым оком Киры, пожали друг другу руки.
***
Кира в машине молчала, поджав губы, и Андрею вдруг так четко представилось, как он останавливает машину и оставляет жену на обочине – навсегда, что он испугался.
_________________ Все бывает. Абсолютно все. Просто кое-что – редко и не со всеми. Но это не значит – ни с кем и никогда(с)https://litnet.com/ru/lina-palen-u412431
Последний раз редактировалось Palen 19 фев 2012, 18:57, всего редактировалось 1 раз.
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Вообще, они тут такие близкие мне оба, и Катя, и Андрей, я их тут обоих лублу сильно, что редко бывает 
Автору большое спасибо! 
