|
Часть третья
1
…- А почему два стола? – Анжела обернулась к Жданову и Малиновскому, застывшим на пороге кабинета финансового директора.
- Так ведь это… знакомая ваша здесь работала, - быстро нашёлся Малиновский. – Платёжеспособность нашу проверяла. Сейчас попросим господина Урядова, он всё уладит, и стол вынесут. Кабинет в вашем единоличном распоряжении.
- Да-да, конечно, - подтвердил Андрей. Он всё не мог взгляда оторвать от этого стола. Бывает, в музее охватит вдруг такое чувство, дохнёт из прошлого так отчётливо, что на ногах устоять трудно. И память времени оказывается сильнее, чем самая реальная из реальностей…
И таким чужим показалось ему плечо Малиновского, которого он касался своим плечом, глядя на этот пустой, ненужный, отторгнутый всей его жизнью стол, что он дёрнулся непроизвольно и, молча развернувшись, пошёл к Урядову.
Отдав распоряжение, направился к своему кабинету и не сразу заметил, что Малиновский идёт следом, и досада захлестнула на мгновение, но тут же он подумал: или сейчас, или никогда, и успокоился.
Усевшись на стул, Малиновский в своей обычной манере поразмышлял и о новом финдиректоре, и о старом… вернее, несостоявшемся. Не надо было ему этого делать, но Андрей уже решился, и это было к лучшему.
- Катенька очень много потеряла, очень много. Пожалеет, - без тени сомнения заявил Роман. – Мы бы тут с неё пылинки сдували…
- Это ты-то? – спокойно откликнулся Андрей.
- А что я? Я – в первую очередь. Для меня компания – всё.
- Так ты с Кати пылинки собирался сдувать или с компании?
- А какая разница? – искренне изумился Малиновский. – Это не одно и то же? Мне казалось, она к «Зималетто» привязана была…
Андрей подошёл к окну, раздвинул жалюзи. Хорошо бы прямо сейчас, минуя все приёмные и лифт, оказаться там, внизу. Но парашюта нет, а распластаться на асфальте он пока не готов. Малодушная такая, опекаемая сотнями разных «но» неготовность.
Повернулся, пристально посмотрел на друга.
- Ты притворяешься или действительно не понимаешь?
На лице Малиновского тут же отразился ответ. Да уж, дураком он никогда не был…
- А чего ты убиваешься? – внезапно охрипшим голосом спросил Роман. – Ну, не захотела, пришла другая, радоваться должен… Или у тебя опять, как с Быстровой, романтические страдания?
И в смелости ему не откажешь. Чувствует ведь правду. Андрей усмехнулся.
- При чём здесь Быстрова?
Малиновский отвёл глаза.
- Прости, ты не мог бы отойти от этого окна? Здесь вообще-то ещё один стул есть… Возвышаешься, как судья, мне не по себе, чувствую себя провинившимся школьником…
- Пожалуйста. – Андрей прошёл к столу, сел. Снова посмотрел на него. – Ты… как бы это сказать помягче… мы с тобой – подлецы, Малиновский, ты это понимаешь? И дело даже не в Кате… не только в Кате и в том, что я люблю её… а в том, что мы считаем себя вправе влиять на жизни других людей, распоряжаться ими, как будто это ничего не стоящие сами по себе игрушки… А ты даже не замечаешь этого, ты искренне считаешь, что весь мир создан для твоего удовольствия, что Катя, а теперь и Анжела – калькуляторы, что я – инструмент для процветания «Зималетто» и твоего соответственно…
Он осёкся и замолчал по двум причинам. Первая – не хватило сил. Зря он затеял этот разговор, такая горячность хороша для сознания непогрешимости, а гаже, чем теперь, он себя ещё никогда не чувствовал. Теперь, после нескольких ночей с Катиным дневником, мысленно стоявшим перед глазами, с её словами, которые он всё ещё слышал, как будто она их только что произнесла… И вторая причина – лицо Малиновского – только усугубляла всё это. В его лице произошла странная, какая-то очень глубокая перемена, оно стало серьёзным, даже мрачным, решительным, видел ли он когда-нибудь у него такое лицо?..
- Ну, конечно, - прищурившись, проговорил Малиновский. - Это я – бездушная сволочь, подлый негодяй, а ты – ангел. Раскаявшийся грешник. Ведь это я запихнул тебя в постель к банковской чиновнице, и я заставлял врать ей про неземную любовь и бегать в это время по бабам… Только вот что я скажу тебе, ангелок: ты сейчас, конечно, можешь хоть сто раз посыпать себе голову пеплом, но от этого ничего не изменится. Есть такие поступки, от которых никогда не отмоешься, так вот этот – один из них, и ты не ребёнок, сам понимал, что делаешь. – Лицо Романа всё больше заострялось, твердело, Андрей взгляда не мог оторвать от этого лица, как раньше – от стола, за которым сидела Катя… - А про инструмент… ты помолчал бы, Жданов?.. Я бы на твоём месте точно помолчал. Ты мне морали читать вздумал? Так вот знай, я на твой пафос плевал, потому что если кто и не считает людей за людей – так это ты, Жданов. Ты, а не я. Только я тебе морали читать не буду, потому что у самого рыло в пушку… Но если я и такой подлый и мерзкий, то только не с тобой, и ты это знаешь…
- Всё, не могу больше.
Андрей сбросил очки, с силой провёл по лицу руками, тряхнул головой.
- Я не могу больше здесь оставаться. Я уеду сейчас, Рома. Потом вернусь, и мы договорим…
- Ах, какой бедненький, пожалейте его. – Малиновский смотрел пристально и холодно. – Опять главного изобразить пытаешься? Чтобы все бегали вокруг тебя, жалели, уговаривали… Поссорился со своей принцессой отсрочек и реструктуризаций? О твоих подвигах узнала? Ничего, помиришься. Тебе полезно. А не помиришься, так в очередной раз поймёшь, что ни на что такое не способен. Любовь у него великая, как же… Так вот, это я – но не уеду, а просто уйду. Из «Зималетто». Съезди, конечно, развейся, потешь своё горе горькое, но, как только вернёшься, моё заявление у тебя на столе. Нового зама будешь жизни учить…
- Какого зама, Малиновский, ты понимаешь хоть, о чём я тебе говорил?!.. Да подожди ты, куда!..
Ушёл, хлопнув дверью. Какое мерзкое, противное ощущение. Когда воображал, что паришь, освобождаешься от чего-то, а оказалось, что в грязи барахтаешься. Это как взлететь из этого окна - и можно себе представить, в каком виде через минуту по земле размажешься. Но это последнее, над чем он воспарить вздумал. Разве не прав Малина? Кем он возомнил себя, ничтожество? Решил в новое зеркало полюбоваться, раскрыв перед Малиновским свои карты? И тот, конечно, должен был ниц свалиться и аплодировать возрождённому Жданову... На, получи своё отражение. Но теперь уже точно – в последний раз.
Он ни минуты здесь больше не останется. Надо залечь на дно – фактическое, если уж внутренне на дне оказался. Дела «Зималетто» позволяют ему эту передышку. Отпускают…
И отец отпустит, он сейчас же поедет прямо к нему.
В тот же день он уехал.
***
Чёрная ночь – огромная, с крыльями, похожими на крылья мельницы, и здесь же, под ночью, настоящая мельница. Её лопасти «упираются» в небо – хотят упереться и не могут. Она, ложно величественная, изо всех сил поворачивает свои лопасти, но, достигнув самой высшей доступной им точки, каждая из них неминуемо катится вниз.
Эта картинка повторяется и повторяется с периодичностью, то накрываясь чернотой, то снова всплывая и дополняясь каждый раз какими-то новыми штрихами извне.
…«Я не смогу поверить тебе, даже если захочу», - говорит Катя. А он не помнит, не помнит, не помнит, чтобы она это говорила… Это не она, и всё-таки он отчётливо слышит её голос. А потом – обрывки… «пафос»… Малиновский… Такое могут говорить друг другу только близкие люди, а он давно уже не близок Малиновскому… так только, но-ми-наль-но…
«Бредит. Тихо, тихо», - говорит кто-то, и всё действительно затихает. Кроме скрипа поворачивающихся лопастей. Они всё время поворачиваются в одну и ту же сторону, слева направо, слева направо… Так хочется хотя бы развернуть их, если уж вверх нельзя, а только по кругу…
В нижнем ярусе мельницы – дверь, обычная дверь, и из неё выбегает его девочка. Как она звонко смеётся, её смех заглушает этот противный протяжный скрип. Это хорошо, что она смеётся. Значит, он не умер.
«Нет, нет, конечно, нет, любимый», - шепчет Катя. Значит, она всё-таки здесь, с ним. «Ты видишь мельницу?» - хочет спросить он и не может. Потому что мельницу он видит, а её – нет.
«Что вы хотели, тяжёлая операция», - незнакомый, чужой голос не любит, мучает их. Катя, прогони его. Но Катю он больше не слышит – и мельницу тоже. Скрипуче всхлипнув, взныв в последний раз, она замирает, и ночь накрывает всё настоящим крылом.
***
Решение пришло как-то сразу. Он вспомнил, что по дороге на охоту Шнайдеров рассказывал о местных достопримечательностях. В километре от охотничьего домика, сразу за болотом на берегу озера – частный пансионат, маленький тихий семейный бизнес. Несколько домиков со всем необходимым, автокемпинг, ресторан – хозяйка сама готовит. В справочнике пансионат отыскался тут же – по запросу «Золеево», где находилось и охотничье угодье. Хозяин снял трубку сам, приветливо поговорил с ним; через несколько часов Андрей уже был в месте назначения.
- Воронов, Артём Семёнович, - протянул руку добродушный хозяин: гладкое лицо, коренастый, под пятьдесят. И супруга такая же – как сестра. Неудивляющее уже сходство живущих долго вместе людей.
Воронов был деликатен, старался как можно меньше занимать места. Проводил в дом, дал все необходимые инструкции, обещал помочь, если что, - «сразу же зовите, вот телефон, или заходите, вы же видели дом, рядом с вашим». Андрей выложил вещи из сумки, осмотрелся. Как здесь светло. Стены – из светлого шпона, такие коттеджи были в Латвии, где он отдыхал с родителями в детстве. От Латвии остались светлые воспоминания – собственно, ничего определённого, просто как о чём-то очень светлом: щедрые на воздух сосновые рощицы, жёлтый прозрачный янтарь и почти белый песок у чистого и холодного моря. Сейчас его как будто вбросило в то время, несмотря на чернеющий лес и осень. И на раннем закате ему захотелось прогуляться по лесу.
Вечерние лучи солнца одевали лес в золотистое облако, и пропали куда-то голые и чёрные ветки, и казалось, что какая-то сила отбросила лес во времени назад, когда он стоял в настоящем сиянии. «Я ничего этого не видел, не замечал, - думал Андрей. – А ведь дом родителей стоит посреди леса, да и этот самый лес я видел совсем недавно!..» Ничто не существовало само по себе, только в той степени, в которой имело отношение к нему. Но и самого себя он стал замечать лишь недавно. Катя права. Он не жил сам и не считал живыми других.
Он запрокинул голову, зажмурил глаза, губы дрогнули в горькой улыбке. Какие хорошие, добрые люди эти Вороновы. А ведь жили, не зная его; тысячи, миллионы живут, и дела им до него нет и быть не должно. Какая простая, естественная мысль, но что должно было произойти с ним, чтобы он наконец понял это по-настоящему.
Вспомнил и о Малиновском, и опустил голову, и нахмурился. Малиновский не считает себя солнцем, лишь одной из планет, вращавшихся вокруг него, Жданова. Это странно. Это поразило. Он-то всю жизнь был уверен, что таких, как Малина, эгоистов – поискать… А он, оказывается, служил (?..) и ждал, что Жданов оценит. Ну, пусть не оценит, но чего-то определённо ждал. Что хотя бы поймёт, осознает. А ему и в голову не приходило…
Какое-то растерянное, расслабленное, как бы избавляющее от ответственности состояние тупика. Оказалось, что даже обвинить некого. Единственное чёткое, что он знал и за что уцепился – вина Малиновского, расплылось и утонуло в его собственной вине. Перед всеми, а значит – перед собой.
Он бродил долго, очень долго, вечерняя жизнь леса окружила его. День становится всё бессильней, всё меньше, и действительно большое искушение забиться под чёрное крыло долгой ночи и ни о чём не думать, ни за что не отвечать. Но это на поверхности, это обман. И жизнь продолжается так же, как и светлеющей тревожной весной, и уверенным, установившим свои права летом. Особенно здесь; хорошо, что он не уехал на море. Море – это безбрежность, бездумность, если не счастье, которое невозможно, то покой без границ. А ему необходимо сейчас найти границы, вообще – найтись. И только в этом холодном неверном воздухе, то и дело, как кулак, грозящем сгуститься в неутомимый ветер, можно нащупать точки опоры.
Он вернётся и поговорит с Малиновским. Если можно собрать хоть какие-то камни, он их соберёт. И при встрече с Быстровой не отведёт глаза, не сбежит трусливо, а даст ей понять, что раскаивается. Это не только для себя, но и для них. Им тоже станет легче, он знает, хоть и кажется на первый взгляд сомнительным такое вот самостоятельное отпущение грехов.
И только одного камня ему не поднять никогда. Так и будет её душа кровоточить, так и останутся холодными руки, несмотря ни на какие обогреватели. Идиот! Какой же он был идиот!..
Он возвращался в свой тёмный вечером дом, а в доме хозяев светилось одно окно. И внезапно, как из-под земли, вырос перед ним Воронов.
- Андрей Палыч, а не зайти ли вам к нам? Мария лимонный пирог испекла, только из духовки. Зайдите, порадуйте её.
Тёплый, насыщенный гостеприимными запахами воздух сначала навалился на него, заставил дышать по-другому. Потом, пообвыкнув, и уходить не хотелось.
- В такое время в наших местах тишина, - раскинувшись в кресле и затягиваясь сигаретой, говорил Воронов. – Охотничий сезон в здешних краях закончился, а курортный – ещё раньше. Вот и живём от наезда к наезду. Чаще, конечно, парами приезжают, бывает – с детьми. Но иногда и по одному, как вы; вот недавно женщина одна была, художница, так целыми днями на болоте пропадала, да, Маш?.. Вон её картина висит, когда уезжала, подарила. – И Воронов кивал на средних размеров холст без рамы, висящий над стеклянным столиком с рекламными проспектами местности. Андрей посмотрел: пятеро чудаков, в брезенте и с ружьями наперевес, пробираются через осоку. Чего только не встретишь случайно. Бывает, что даже самого себя.
Чуть позже, чтобы не привлекать внимания хозяев, он поднялся и с безразличным видом подошёл поближе. Да, похож; очень похож, и в то же время - как будто не он. Замысловатая творческая рука именно таким передала то, что художница увидела. Это был он?.. Нет, конечно. Теперь уже нет. Да и тогда… Какой-то умиротворённый, счастливый человек изображён, разве был он таким когда-нибудь?..
Интересно, видела ли она дальнейшее, не без иронии подумал Андрей. Если и видела, то никак этого не обозначила. В материалах дела посторонних очевидцев не значилось.
Вот и эти люди, слава богу, молчат о случившемся, хоть, конечно, это наверняка было главным предметом обсуждения не одной недели. Пощадили гостя, ну и то правильно. Человек отдохнуть приехал, сил набраться, нечего его страшилками пугать. Особенно если эти страшилки с ним непосредственно и связаны…
Он прожил в пансионате почти неделю, и почти никто уединения не нарушал. Никогда не думал, что так легко отказаться от привычного образа жизни, от телефонных звонков. Единственный человек, звонку которого он был бы рад, ему позвонить не мог, а остальные были не нужны. Он понимал, конечно, что это передышка, что постоянно так жить нельзя. Что придётся вернуться в Москву, в «Зималетто», снова жить теми проблемами, что и раньше были, - но возврата к старому уже не будет. Прошлое навсегда осталось в прошлом, как и он сам – прошлый.
В пятницу утром, тяжко вздыхая, как всегда по своим утрам заядлого курильщика, по ступенькам его крыльца поднялся Воронов. Андрей был рад ему, предложил чаю.
- Будет вам компания, - отдышавшись, сказал Воронов. – В выходные мы оживаем. – Свой бизнес и пансионат он всегда называл «мы». – В пятый коттедж, что возле вышки, знаете?.. семья заселяется, только в воскресенье вечером уедут. И в охотничий дом приезжают, только что с тамошней властью разговаривал…
- Вы же говорили, дом пустует в это время?
- Ну, стрелять-то не будут, отдохнут просто. Да он часто здесь бывает, этот охотник. Банкир, говорят, но я точно не знаю. Недавно история одна была… - Воронов нерешительно посмотрел на Андрея, как бы раздумывая, говорить или нет. – Навёз кучу народу без охотничьих билетов, и один из них возьми да и пристрели другого. Баловство одно, а кончиться могло плохо. Но обошлось вроде. Хотя постоялица наша говорила, крови много было. Она как раз сидела у озера в это время, прибежала сама не своя. Ну вот, а сейчас он с женой приезжает, шуму не будет, надеюсь…
- С женой? – криво усмехнулся Андрей.
- Ну, с женой не женой, а как пара, с женщиной. Нам проще так: с женой, не наше это дело, Андрей Палыч. Тем более, что и не наша территория… Но они только завтра утром и далеко, а соседи ваши уже приехали, так что можете идти знакомиться. Если хотите, конечно, - добавил он, добродушно улыбнувшись. – Вы человек тихий, общества не любите…
- Не люблю, - виновато смеясь, ответил Андрей. – Тут вы правы… Но с соседями… отчего же? Может, и познакомимся.
Хороший он человек, подумал Андрей, глядя, как Воронов, прихрамывая, спускается с крыльца. По-настоящему хороший, не от этого мира, точно. Общение с ним надо прописывать как лекарство. От загрязнения души окружающей средой.
Вечером он дошёл дальше, чем обычно, подошёл почти вплотную к стене камышей. Там, за болотом, и стоит этот дом. С женой… Чего бы он только не отдал, чтобы назвать её своей женой. Но нет, она ездит со Шнайдеровым и те, кому «проще», уже называют её чужой. «Максим снова поверил в меня…» Она ищёт спасения, хочет ожить, так почему бы и нет? Если он сам выстрелил в неё, сам был охотником, то разве можно ожидать, что она доверится ему?..
И он обещал, что не подойдёт, что она его больше не увидит. Но как же хочется её увидеть, такое чувство, что он физически не сможет повернуть обратно. И ревность начала уже свой скребущий бег, потому что это сильнее любого раскаяния, он уже знает. Надо что-то придумать… что? что?..
И, вернувшись домой, он всю ночь ворочался в постели, думая о том, как оберечь её от себя, если уж он оказался так близко.
Последний раз редактировалось natally 31 окт 2009, 21:13, всего редактировалось 1 раз.
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Вот метеор 