|
10
Целую ночь они решали вопросы небытия. Несвоевременный разговор, навязанный Ченсом, а столько всего ещё не сделано... Но Ченсу не терпится поставить точку.
- Как ты не понимаешь, - говорил Ченс. - Это всё! Всё! Она не простит его! И ты должен выполнить своё обещание. Мы привязались к ним и оставим их в новой жизни...
Придестин больше молчал. Он был готов и не готов, он давно ждал этого разговора, но слишком много всего было намешано, до последнего, и он надеялся, что Ченс будет благоразумен... Катя... Он полюбил эту девочку, да, слово Ченса вполне уместно - привязался... А Андрей! Он не ошибся в нём, и восторг, который испытал Придестин, заглядывая в тёмную глубину его глаз, устремлённых на звезду в небе, был ни с чем не сравним. И, пожалуй, никогда до этого он так не сопереживал своим подопечным. И, уж во всяком случае, в его обещании "не вернуть их друг другу" не было такого вот безжалостного уничтожения... Да, двух реальностей не бывает. Бывают только во время эксперимента, и могут жить рядом люди и их тени, но рано или поздно придётся выбирать. Но об этом рано было говорить! Рано! И Ченс знал об этом! Но решил попробовать, проверить почву, а вдруг... Никакого "вдруг", Ченс, никакого "вдруг".
- Ничего не закончилось, - только и ответил Придестин. - Ты торопишься.
- Я?..
Придестин взглянул на него. Возбуждён, глаза горят, как когда-то в молодости. Он видел перед собой того Ченса, безрассудного, горячего, не завязшего ещё в своих псевдомудрых сентенциях. Это было хорошо, это нравилось. Но Катю и Андрея он в жертву воодушевлённости брата не принесёт. И в обиду не даст.
- Ты ведь сам не хочешь с ними расставаться, - медленно проговорил Ченс. - Так в чём же дело? Я же предлагаю им - жизнь. А тех, других, мы не знаем совсем. Они случайны...
- Ты торопишься, - покачал головой Придестин и почувствовал, как и у него сердце начинает биться быстрее. Что было бы с миром, если бы рядом с Ченсом не было его. Кто знает, что ещё брат объявил бы случайным и недостойным существования. "Правдивая история", - сказал Ченс. Их спор стар, как мир. Эта правдивая история ещё не закончена... И те, первые, - затерянные, одинокие, как брошенные дети, не случайные, а самые настоящие...
- Да, мы не знаем тех, - сказал он. - Может, в этом всё дело? Может, поэтому ты так спешишь дать определение тому, что здесь ещё только проступило сквозь мглу? И любой поворот (только без твоего участия!..) может всё изменить... И это будет только их поворот, только они сами могут изменить. И изменят. Я чувствую в них силу. В их любви силу...
- Да, у Кати есть сила. Именно поэтому ничего не изменится.
- Не будем говорить об этом. - "Как ребёнок. Маленький, капризный ребёнок". - Ты же знаешь, я не люблю обсуждать чужие дела. Пусть сами, са-ми... Почему бы нам не набраться терпения и не дождаться завершения? Ты ведь сам чувствуешь, что поторопился...
- Я знал, что ты будешь сопротивляться, - устало сказал Ченс и вдруг стал прежним. Плечи поникли, и, несмотря на внушительность фигуры, весь он стал как будто ниже, меньше. Придестин и к этому был готов, и всё же дрогнуло что-то. У человека никогда нет всего, что он желает, но они-то, они-то могут иметь всё?.. Как выясняется, нет. Ченсу надо было настоять на своём, но где-то в глубине души он знает, что всё будет так, как Придестин скажет. И это с детства идёт, и никаким Величеством он себя не чувствует... Есть что-то, что сильнее его, с чем даже он не может справиться. И всё-таки делает последнюю попытку: - Скажи мне только: что дальше? Что в конце? Ну, добьёшься ты для них счастья. Ладно, ладно, пусть "сами" добьются... Но кому быть, а кому нет, как будешь решать? Кто настоящий, кто нет, кто люди, кто тени? Есть четыре человека, две судьбы на четверых, которые не соединить... Как будешь объединять эти судьбы? От какой-то из них всё-таки придётся отказаться?..
На это пока не было ответа. Придестин знал одно: время покажет. Время, которое работает на Них. Которое делают Они сами. Они и определят свою судьбу...
Ченс ушёл наверх, а он ещё долго сидел за опустевшим столом. Есть люди, соперничающие с ними: экстрасенсы, гадалки, провидцы всякие... Атрибутика у них будь здоров, шары хрустальные... Вертит в руках шар и якобы видит в нём всё: блики прошлого, крепко завязанные узелки настоящего, вехи будущего... В этом шаре переливаются, сталкиваются и вновь отлетают друг от друга события, чувства, эмоции, слова... По мнению провидца, всё это и составляет - судьбу, и выдаёт он на-гора свои наблюдения. Наблюдения... Как в телескоп, как в микроскоп...
Придестин чуть повернулся в своём кресле и устремил взгляд на огонь, пылающий в камине.
***
...- Мама, я же сказала тебе: потом! Не могу я сейчас разговаривать, нет времени! Для кого?! Мам, ну что ты такое говоришь?..
Катя в отчаянии опустила руку с телефоном. "Для Маргариты есть время, а для меня - нет..." Ну, куда деваться от этой ревности непонятной и смешной? Мало им проблем?
- Мам, я позвоню тебе. Попозже. Из больницы. Как только что-то станет известно. Обещаю. Пока...
С самого начала надо было вот так голосом чеканить... Скольким надо угодить, о скольком помнить, сколького не замечать. Кто-то решил испытать её на прочность. Засиделась, матушка, в счастливых жёнах и мамах. Пора и честь знать. Тряхнуть стариной.
За этот последний месяц она и вспомнила, и тряхнула. Так тряхнула, что на всю жизнь хватило. А ведь думала, что не вернётся уже та прежняя, которая за всё отвечала сама. За свои ошибки, да, это были её ошибки, только её. "Я так решила", - повторяла, как заклинание. Скажешь, и легче становится, и вроде как обратной дороги уже нет. А правильно или нет - потом выяснится. Если высчитывать и подстраховываться, вся жизнь может уйти. На "исправлять", правда, тоже время нужно... Но так получалось, что гораздо меньше, чем стоять у переправы и раздумывать, тепла ли вода и мелок ли брод. В большинстве случаев от человека мало что зависит, решить только, да или нет...
Глубину речек уже давно измеряли сообща. Вдвоём - совсем не так, как одной. "Косячили", конечно, как Колька говорит, много, но зато опять же - сами, надеясь только на свои силы, иногда ошибаясь. И никого не пускали в свой мирок, в свой Мир, обособленный и надёжно защищённый, несмотря ни на какие "косяки".
Оказалось, что не надёжно. Оказалось, что не защищённый. И первые дни после выстрела в свою жизнь она растерянно молчала и, как слепая, ощупывала случившееся: что это? Это со мной, с нами? Нет... не может этого быть!?..
Дочка, чувствуя её слабость и слепоту, много плакала. Выплакала все свои запрятанные куда-то в первые годы слёзы. Там всё больше улыбки были. И первый смех, месяцев в шесть... А тут - большая такая, и плачет, плачет... В одну из ночей Катя проснулась вся мокрая, выпрямилась в постели, почти выгнулась дугой. Она не в первый раз так просыпалась, всё хотелось ей навстречу, всё хотелось ей к нему... И каждый раз оказывалось, что нет никого, выгибайся не выгибайся, зови не зови. А в этот раз не пустило что-то качнуться обратно на постель и, наоборот, уже скручиваться калачиком, накрываться одеялом с головой. И, хоть дочки сегодня не было с нею, осталась сидеть, и глаза открыла, и кулачки, вцепившиеся в одеяло, разжала. Что-то там, в темноте, увидела... Ну, как будто увидела. И стало вдруг легче. Необъяснимое чувство, без причин.
Встала и, прошлёпав на кухню, налила в стакан воды. Вода была прохладная, не успела ещё остыть - Катя из холодильника вечером воду достала. Выпила жадными глотками и взяла со стола телефон. Вчера почти до ночи писала план отчёта - случайно получилось. Просто пила чай и, вырвав листок из блокнота, в котором обычно всякие домашние мелочи отмечала, набросала пару пунктов. А потом так увлеклась, что не стала переходить в комнату к компьютеру. И всё время, пока работала, грела мысль: "Дело, наше общее дело. Пока я занимаюсь этим, с ним ничего не случится". Так и сидела, а рядом - чашка со спитым пакетиком, и ещё телефон, он всегда рядом. Теперь взяла его, подумала, позвонила. Ответили сразу же.
- Да, Катерина Валерьевна!
- Мила, я... извините, что беспокою. Вы, быть может, отдыхали...
- Ну что вы, Катерина Валерьевна, нет, конечно. Я ведь на работе. Дома отосплюсь.
Голос у Милы был, как всегда, ласковый и спокойный, и Катя успокоилась тоже. Иногда появлялись в этом голосе тревожные нотки, только для неё слышные, и тогда сразу становилось ясно, что что-то не так. Но в этот раз всё было "так". Всё было так!
- У вас там всё хорошо? - робко спросила она.
- Да, всё, всё хорошо, что вы! - Мила улыбалась. - Андрей Палыч в шахматы играл.
- Что?..
- В шахматы играл! Со Львом Игоревичем! Лев Игоревич говорит, наконец-то на работе душой отдохну... радостный уходил из палаты...
Катя тоже улыбнулась.
- Кто выиграл?
- Ничья... Партия ещё не окончена, а сдаваться никто не собирается.
Ну, конечно, разве он сдастся... Хитрец... "Спокойной ночи, Катюнь, я уже ложусь"... А сам фигурки в это время на доске расставляет.
Она почувствовала, как в глазах закипают слёзы.
- Спасибо, Мила, большое спасибо. Я завтра вас не увижу, так что пожелайте нам удачи.
- Ну, вы же знаете, я всегда о вас думаю. О вас с Андреем Палычем. А Маргарита Рудольфовна мне вчера пыталась "взятку" дать, - и Мила смущённо рассмеялась.
- Да, я уже знаю. Но вы её поймите, Мила, ей трудно...
- Да не надо ничего объяснять, Катерина Валерьевна. Я всё понимаю. И в церковь пойду...
- Спасибо вам за всё. Всего доброго...
Разговор разбудил день, она включила свет, налила в чайник воды. В ожидании, пока закипит, присела к столу. Такие родные баночки с приправами (мамин подарок), красивые жалюзи, не похожие на жалюзи, а на простые домашние занавески, последний писк кухонной моды - Маргарита расстаралась... И плитка у них на кухне - чёрно-белые квадратики, точно как та доска, на которой он вчера передвигал фигуры...
Какой он, оказывается, сильный, в который раз за этот месяц думала она. Он улыбается. У него твёрдые руки. Когда не нежные, конечно, но это другое... А когда случается что-то - твёрдые, не дрогнут. Его руки живут своей, какой-то очень надёжной жизнью, дополнительно оберегая её. Так сожмёт, что навсегда понимаешь - ничего не случится. И это понимание и есть надёжность. Но какая, какая сейчас может быть надёжность? Блеф, несправедливость... И от этого контраста ощущений и сознания хотелось плакать. Терялась вера во всё, не оставалось ничего незыблемого, ничего точного... Она и плакала. Но только первое время, когда он не слышал. А потом он пришёл в себя, смотрел на неё и улыбался. Могла она плакать, когда он улыбался? Что за чудовищное несовпадение? Она, конечно, тоже улыбалась. А он видел, что ей другого хотелось, и не удавалось его обмануть, и она обещала, что скоро, очень скоро это будет искренне и без всяких усилий...
Чай был горячий, обжигал, и она дула на ложечку. А Маргарита не делает никаких усилий, живёт, как дышит! О чём думает, о том и говорит. А думает она в последнее время только об одном - только об одном и говорит. Кате уже казалось, что она привыкла, но тут было испытание. "Испытание для тебя, невестка", - вздохнув, сказала мама. И оказалась права. Мама ещё говорила, чтобы она терпела и не спорила. Потому что они все хотят одного, только по-разному. Нельзя же заставить людей хотеть так, как хочет она. Она это понимала, но каждый раз, когда Маргарита начинала сагу под названием "Даже в детстве ты был осмотрительней" - ей хотелось сбежать. Но она не могла оставить своего неосмотрительного и "терпела". А свекровь с осуждением смотрела на неё: "Катя, тебе как будто всё равно? Ты со мной не согласна?".
- Нет, нет, Маргарита Рудольфовна, конечно, согласна. Вы абсолютно правы...
Вчера свекровь вообще отличилась. Преподнесла медицинской сестре, опекавшей Андрея, набор коньячных бутылочек, из Франции привезённый...
- Вы только получше присмотрите за ним, - и голос Маргариты дрогнул.
Мила пошла вся пятнами от этой "советчины", дохнувшей на неё, двадцатитрёхлетнюю и сразу из университета попавшую в престижную клинику, понятия ни о чём таком не имеющую. А в Маргарите-то откуда эта память времени? Ей-то, даже тогда уже знакомой с другим порядком, откуда помнится?.. Но, глядя в покрасневшие, теперь всегда немного опухшие глаза свекрови, она понимала: это всё от беды. Беда делает людей другими и заставляет их совершать то, чего бы они никогда не сделали или не сказали.
- Маргарита Рудольфовна, спасибо вам. Простите меня, но я вынуждена отказаться. Я лишусь работы, если приму ваш... подарок.
Маргарита смешалась, но с достоинством убрала "подарок" в сумку.
- Это вы извините меня, Мила. Я лишь хотела вас отблагодарить...
Потом она рассказала об этом Кате. Как-то и растерянно, и воинственно одновременно. "В другие времена за благо почитали. Во сколько же оценен её труд, если она отказывается?.." Катя разве что рукой рот не прикрыла. Это всё от беды.
Вчера она отвезла к ней солнышко. Маргарита так и говорила: "Привези к нам солнышко".
- Всё меняется в доме, - добавляла она. - Мы с Пашей молодеем, оживаем. Раньше так было, когда Андрюша приезжал.
- Так и будет, - отвечала Катя.
- Не знаю, не знаю, - раздражённо откликалась свекровь. - Вы же по своим правилам живёте, не понять вас...
Что она имела в виду и как понимать её собственное утверждение, так и оставалось тайной, ибо Катя не спрашивала. Эта беззлобная привычка свекрови спорить во всём была уже даже приятной, сигналом безопасности. Главное, чтоб других привычек не появилось...
Она отвезла к ней дочку, потому что это был последний день перед операцией и она хотела провести его в клинике, весь без остатка. Маргарита тоже, конечно, изъявила такое желание, но, подумав, как часто (всегда) бывало, согласилась с Катей.
- Нельзя её оставлять с чужими людьми, - отрезала она. Это стало как бы её решением, и Катя улыбнулась. А её родители должны были быть вчера с ней, мама с утра, а папа позже подъехал. Ну, а сегодня, сегодня, конечно, день Маргариты... Кате придётся весь день пробыть рядом с ней, бок о бок. Ладно, не было бы проблем...
Первым человеком, встретившимся в клинике, был седой и добрый лечащий врач Андрея.
- Приветствую, выглядите потрясающе!
- Спасибо... Как наши дела?
- Всё по плану. Меладов отзвонился только что. Вчера оперировал в Склифасовского, а сегодня опять к нам. Как он вам? Понравился?.. Ну, я так и думал, что вы найдёте общий язык. Вы только не волнуйтесь, Катя, я очень вас прошу... Иначе я подумаю, что вы мне не верите...
- Кому же ещё верить, Лев Игоревич...
- Мне показалось, или я вижу слёзы? Вот этого категорически нельзя, ка-те-го-ри-чески. Ну, что я вам объясняю, вы лучше меня понимаете...
- Понимаю, понимаю... а что толку? Но простите, Лев Игоревич, обещаю, что...
- Ладно, ладно, "не клянись луной, свой вид меняющей так часто". Просто помните, затвердите: всё будет хорошо. Этого достаточно...
Катя улыбнулась благодарно и пошла дальше по коридору. Этот человек спас их. Не в буквальном даже смысле, а поддержкой. Стихами своими, неизвестно как сохранившихся в памяти... Особенно любим был Шекспир. И Катя, обнаружив, что становится легче, приходя домой, открывала книжку, и, пока занималась чем-то, книжка просто лежала открытой рядом. А вчера вот ещё и на шахматы Андрея растормошил, отвлёк, клад просто, а не врач...
Когда они узнали, что задеты важные сосуды и это гораздо серьёзней раздробленной ключицы, из-за которой они так волновались, пронзило ощущение непоправимости. Они как будто взяли и в одно мгновение перемахнули через точку возврата. Точка осталась далеко позади, а они даже не увидели её. Такая не требующая решений переправа, потому что кто-кто уже всё решил за них.
Сложное ранение, сложная операция. Главный врач (владелец клиники) вызвал из Германии врача, специализирующегося на операциях на сосудах. Всё хорошо, всё хорошо... Предельная концентрация, собранность, всё для того, чтоб было - хорошо. И, войдя в палату, нельзя говорить, как она скучает, как ей плохо, одиноко без него... Табу. А когда-то давно, когда их стало двое, она, наоборот, училась это говорить. Тяжело давались слова. Всё казалось - это морок, это от того, что она слишком долго этого хотела, и вот стоит открыть глаза - и она не увидит Андрея, и не услышит, и не было никаких "люблю" и "верю"... И страх сковывал, и не могла, не могла. Какое счастливое и странное было время, теперь всё не так. Давно уже не так. Иногда по ночам, когда её голова лежала на его плече, на том самом плече, которого теперь лишил силы проклятый слепой выстрел, её несло ввысь так, что только диву давалась, откуда взялись в ней все эти слова. Забытое ощущение - ведь то же самое было той зимой, тоже счастливой и тоже странной. "Моя Катя", - улыбаясь, говорил Андрей, и это "моя" звучало особенно и понятно только им. Удалось вернуть себя, удалось! То ли ей, то ли ему... Да вместе, конечно, вернули.
Испытание было не только с Маргаритой. Их с Андреем отношения тоже дополнились такими (временными?) красками, о которых ни он, ни она не подозревали. Например, он был сегодня не таким, как всегда, но она уже знала это его состояние, это его лицо. Чтобы избежать ненужных увещеваний, он этим лицом давал понять всё, что не высказано; в конце концов, он-то не знает Шекспира и у него свои методы... Немного отстранённый, даже равнодушный, как будто мыслями где-то не здесь, как будто есть какое-то важное дело, которое с происходящим никак не связано. Так защищают, отвлекая от врага, так берут огонь на себя.
- Говорят, ты почти Каспаров? А дома шахматы пылятся... Чего ещё я о тебе не знаю? - подтрунивает она.
- Многого. Я вообще не тот, за кого себя выдаю. Сейчас вот встану... - И вдруг лицо его меняется, маска спадает, и после паузы он говорит: - Шнайдеров и Щипачёв приходили.
Она вздрагивает. О причинах они не говорят. Для них жизнь началась только ПОСЛЕ. Ещё одно табу, которое то и дело нарушает Маргарита.
- Я не хотел говорить, - он пытается выглядеть равнодушным, но виноватые нотки она всё же слышит, - но доложат же... Ты скажи Миле... или Оксана сегодня?.. чтобы маме ничего... ни слова...
- Скажу, не волнуйся только... Зачем? Зачем они приходили?
Кривая улыбка искажает осунувшееся лицо...
- Извиняться... Щипачёва выпустили подчистую... А я рад... Знаешь, я так обрадовался, а потом... потом вдруг противно стало...
Ещё бы. Ещё бы не противно... У всех всё хорошо, все выкарабкались из этой истории без потерь, а они... их малышка... она-то чем провинилась?.. Месяц неправильной, дурацкой, ломаной жизни, а впереди, впереди?..
И у него всё это - в тысячу раз сильней, чем у неё. Вот почему она наложила на эту тему табу! Вот почему им приходить сюда было преступлением! Облегчили душу, а ему?.. что теперь делать ему?.. Катя порывисто протянула к нему руку, но было поздно.
- Прости меня... - И он отвернулся к стене, и замер неподвижно, и секунды вечностью показались, но она знала, что сейчас же он это прекратит. Невыносимое страдание, объединившее их. И в то же время разное, у каждого своё... Он снова повернулся, просто бледнее стал, вот и всё.
- Лев Игоревич сказал, мы всё преувеличиваем. А я ничего и не преувеличивал, я и так знаю, что это пройдёт. Закончится, Кать... рано или поздно... и я вернусь домой. Ты только не преувеличивай, ладно? - И он улыбается, слабо и светло. Но она чувствует: уже закипело что-то, будто вода бурлящая из горячего потока вокруг них вспенилась. Его сила, призванная изнутри в те несколько секунд полного одиночества. Ведь совсем скоро ему предстоит одиночество в сто раз серьёзнее, и она ничем, ничем не сможет помочь ему. Только шёпотом своим у дверей операционной.
- Я постараюсь, - честно отвечает она. - Постараюсь... не преувеличивать. - И вдруг так серьёзно и в то же время лукаво говорит: - Знаешь, он ещё сказал, что луна часто свой вид меняет и ею клясться нельзя...
- Это не он сказал. Клянусь, - почти смеётся он.
- Конечно, не он. Шекспир. Но я ему не верю...
- Ты только Льву этого не говори. Это наше...
- Ты что... я только тебе...
Они тихонько смеются, и она наклоняет к нему лицо. И его губы опрокидывают её в то время, когда никто ничего не "преувеличивал" - ни любви, ни опасности. А теперь обострено всё, натянуто до предела. В опасности и любовь становится отчаянней. И в конце поцелуя она всё же чувствует эту отчаянность, почти жёсткую... как в последний раз... Как она этого боялась, но сегодня и не могло иначе быть...
В дверь заглядывает Оксана.
- Катерина Валерьевна... Профессор Меладов, через пять минут...
Андрей почти хватает ртом воздух, делая глубокий вдох, отворачивается.
- Иди...
- Я потом приду...
Он молчит и смотрит на неё почти неприязненно. И в глазах всё тот же жёсткий блеск любви и отчаяния. Она знает, он хочет прогнать её. Чтоб не видела ничего и не слышала... Уже вчера появилось это. Но встреча их глаз заканчивается тем, что его взгляд смягчается. Не будет он истерик закатывать и провоцировать её на уговоры и заверения. Ведь она всё равно не уйдёт, потому что ни она себя, ни он её не отпустит.
- Хорошо. Я буду ждать. У нас ещё целых три часа.
...Три часа? Три часа, Андрей? У нас целая жизнь... твоя и моя... н а ш а!..
---------------
КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Прям дословный спойлер, Люд!
Прочитала заxлёб 
Спасибо, и поправляйся! 
Спасибо, Наташ, уже жду вторую часть 
