|
Остановки любви. Часть вторая
Вместе с ним в этом доме страдало всё, даже чашки на кухне, даже занавески на окнах. Сколько ночей он провёл на этой кровати, неподвижно сидя и глядя в пустоту, прислушиваясь к своему сердцу, которое плакало беззвучно, без слёз…
А теперь – эти простыни уже пахнут ею, и на чашке еле заметный след от её губной помады, и занавеска отодвинута её рукой, чтобы впустить побольше света в эту мрачноватую комнату… Она уже здесь, в этом воздухе, во всех предметах – и в нём. Это она, проникнув в него, зажгла его глаза, осветила его лицо. Это она согрела его кровь, заставила её бежать, струиться, лететь по венам и артериям, обгоняя удары сердца, существуя теперь отдельно от них и живя только в такт её сердцу.
И вот он снова – один. И за окном – ночь. Туманная, дождливая, ещё одна ночь без неё. Так всегда теперь, уже несколько недель, - вечером она почти всегда здесь, а иногда, в самые счастливые дни, и даже днём, но ночь всегда без неё. Папа, её смешной, старомодный папа, всегда начеку и ни за что не позволит ей ночевать вне дома. А они и не настаивают, зная, что это перевернёт всю его бережно выстроенную систему взглядов и ценностей. Но до чего же тоскливо становится, когда приходится уезжать от неё. Он долго сидит в машине с сотовым у уха и смотрит на неё, застывшую у тёмного окна своей комнаты, и ему кажется, что он даже может рассмотреть движения её губ, когда она говорит ему что-то по телефону. Самый тяжёлый момент – когда раскалённый докрасна телефон летит на сиденье рядом с водительским и нужно поворачивать в замке ключ зажигания.
А потом – как получится. Иногда просто лежать в постели, время от времени включая подсветку в телефоне, чтобы посмотреть на часы, а иногда – всё же забыться беспокойным и поверхностным сном, в котором всегда есть она – иногда счастливая, иногда несчастная, иногда даже какая-то странная, незнакомая, но всегда, неизменно, как величина постоянная, - любимая.
Даже в том нелепом вчерашнем сне, который по-хорошему и забыть бы не мешало. Он знает, почему ему приснился этот сон, - она накануне рассказывала ему про пончевское пирожное, про то, как все встречали её в «Зималетто» недоуменными насмешливыми взглядами, а он был единственным, кто улыбался ей и не поразился её нелепому присутствию в царстве моды и красоты. Он, конечно, потом, много позже, когда ждал и искал её, вспомнил этот момент - смутно, неярко, но всё же вспомнил.
И вот эта сцена вдруг всплыла перед ним, провалившимся в чёрную дыру сна, - но в каком-то искажённом, нереальном виде. Он вышел из словно подвешенного в тумане лифта, увидел её, она подняла к нему глаза – и вдруг кто-то грубо и бесцеремонно оттолкнул его, и над ухом у него прозвучал громкий властный голос, уверенно и чётко проговоривший: моя! И он не успел ещё ничего ответить незнакомцу, не успел рассмеяться презрительно – мол, товарищ, вы не туда попали – как огромная рука выхватила её из пространства перед ним и унесла куда-то, а на её месте возникла вдруг толпа брюнеток – кажется, там были Изотова, Клочкова и даже Ткачук – и стали надвигаться на него, крича насмешливо и вызывающе: не твоя! не твоя!
И он вскочил на постели, испуганно озираясь по сторонам, чувствуя, как лоб покрывается липкой холодной испариной… И сердце сжалось и тоскливо заныло: её нет здесь… она не твоя… не твоя…
Он летел к её дому, словно ему была дана зелёная улица, словно светофоров и вовсе не существовало на свете. Цедил слова сквозь зубы, что-то отвечал её всегда бодрому и выспавшемуся отцу. У него было большое подозрение, что и голос и рука в его сне принадлежали этому любимому ею вояке… И в голове его, его бедной, совершенно опустевшей от всяких других мыслей, голове настойчиво звенела одна и та же мелодия – марш Мендельсона.
Если бы кто-нибудь, когда-нибудь, да вот хотя бы в тот самый момент у лифта, сказал ему, что скоро с ним случится что-либо подобное, он рассмеялся бы этому вольному фантазёру в лицо. Но теперь у него не было желания смеяться. Теперь у него было только одно желание – как можно быстрее увидеть на безымянном пальце её правой руки купленное им обручальное кольцо.
Идиот. Кретин. О чём он думал раньше? Она приходила к нему, готовила ему еду, стелила его постель – и уходила. А он просто ждал, когда она придёт снова и снова оставит след от своей головки на подушке рядом с ним. Он хотел, чтобы это продолжалось вечно? И он так и будет, протянув руку в дождливую ночь, ловить ладонью капли и считать секунды, когда наконец увидит её? Нет, так можно дождаться какого-нибудь очередного кулинара, который не захочет довольствоваться такими приходами и по-простому, ясно и без фантазий, будет, просыпаясь, видеть её рядом с собой…
Она не могла удержаться, смеялась, когда он, запальчиво и серьёзно, выложил наконец перед ней всю эту свою, пару часов от роду, систему взглядов и ценностей. Она не понимала, почему он придаёт этому такое значение, - ведь и так было понятно, что рано или поздно они всё равно услышат этот пресловутый марш. Не мог же он рассказать ей про толпу каких-то дурацких тёток и звучащие в тумане голоса…
Сегодня у неё дома ожидались гости – папа пригласил сослуживцев, и было решено отложить исторический момент до завтра. А днём она немножко обиделась на него, потому что он уехал из «Зималетто» и не сказал, куда уезжает. Но он чувствовал, что не надо говорить ей, он как будто всегда знал, как поступают в таких случаях. Это принято делать сюрпризом – и он сделает это как положено, как все делали до него и будут делать после…
А потом они долго сидели у неё на кухне и натужно смеялись незатейливым шуткам гостей её родителей. Она время от времени переглядывалась с мамой, но мама только пожимала плечами и разводила руками. И папа никак не мог угомониться и без конца стучал в уже закрывшуюся за ними дверь её комнаты, и её шея напрягалась и ускользала в эти моменты от его поцелуев, и он вскакивал и нервно бегал по комнате, чувствуя в себе силы сразиться со всеми армиями мира…
Ночь вступила в свои права, но последний прапорщик никак не мог покинуть пригревшую его на своей тёплой гостеприимной груди кухню, и ему пришлось уехать. Он долго стоял под окнами, подставив лицо изредка падавшим с неба тяжёлым каплям, но она так и не появилась в окне, видимо, всё же пытаясь утихомирить папу…
И он, злой и рассерженный, сел в машину и уехал в ночь, уже не оглядываясь. И теперь снова бродил по квартире, как потерянный, чувствуя, как все предметы вокруг него снова начинают наполняться его страданием.
И исподволь, потому что он не хотел этого и всячески противился этому, но всё же неумолимо и грозно стали надвигаться на него картины прошлого. И как он врал ей, открытой и любящей… и как после ночей, проведённых с ней, являлся в «Зималетто» с Кирой… кстати, кто это?.. и как хладнокровно рассчитывал с Малиновским… мало, мало он ему врезал… как оторвать её от Зорькина… чёрт, до сих пор смешанные ощущения при виде него… и вернуть её расположение. И как всякий раз она оказывалась на шаг впереди него, и все его расчёты летели в тартарары при одном лишь еле заметном повороте её головы, открывающем шею… И как он, уже мгновенно вспыхивающий, как сухая трава, при звуках её голоса, до последнего врал себе и Малиновскому, что она нужна ему только ради дела.
А потом. Что было потом?.. Нет, для своей же пользы лучше не вспоминать об этом, иначе можно и раскрушить всю эту исстрадавшуюся квартиру. Целый месяц он жил, не видя её, и даже уже не думал о ней… и даже пытался начать всё сначала с Кирой… и даже целовался с Изотовой… теперь даже в Кащенко не поверят… А потом увидел – и погиб снова, и понял, что и не оживал никогда… а вернее, был мёртвым весь этот месяц.
И вот опять, как бывает всегда в такие минуты, по спине ползёт холодок страха, и сердце почти останавливается, потому что уже не умеет биться без неё… А вдруг она сейчас тоже вспоминает обо всём этом? Вдруг снова взвешивает на своих невидимых весах все за и против? И перед его глазами, которые уже застилает пелена страха, вдруг появляются эти весы, и он так явственно, так чётко видит, как чаша со всеми его прегрешениями тяжело и неумолимо перевешивает другую – с эфемерными заслугами, о которых тоже, похоже, известно ей одной…
И он, не думая уже ни о чём, вдруг срывается с места, оглядывается в поисках телефона, шарит в карманах брюк и рубашки, бросается к двери, вдруг осознав, что забыл телефон в машине… и внезапно звенящую уже в ушах тишину квартиры прорезает звонок домофона. И он машинально хватает трубку и кричит в неё: «Да!!»…
- Андрей Палыч, к вам пришли, - раздаётся в трубке степенный и размеренный голос консьержки. – Екатерина Пушкарёва. Впустить?
Убить её? Уволить? Что же сделать с ней?! Ладно, пусть живёт… и запоминает… Да она и помнит, сколько уже раз видела её рядом с ним, просто изображает из себя бдительную охранницу… И что за фамилия такая странная – Пушкарёва? Ну ничего, недолго уже осталось…
…Она вошла в дом из этой туманной дождливой ночи и словно упала к нему в руки – маленьким, тёплым, промокшим комочком. Волосы её пахнут дождём, и губы её пахнут дождём… Бежала к машине и от машины, зонт не взяла, конечно. На миг оторвалась от него – чтобы снять и повесить плащ – и снова прижалась к нему, так, что не разделить, не разорвать… И платье это – простое коричневое платье – тоже пахнет дождём…
- Где ты забыл телефон? – спрашивает она, и губы её улыбаются у него на груди.
- В машине, - отвечает он, и губы его улыбаются у неё в волосах.
- Я маме сказала, что не приеду… Она скажет папе, что я рано утром уехала…
И лицо его светится и мрачнеет одновременно.
- Детский сад, Катюнь… Я не могу без тебя…
- Я не могу без тебя… - эхом отзывается она и потом вздыхает. – По-другому нельзя, нужно потерпеть.
И он тоже вздыхает в ответ, соглашаясь. Потом слегка отстраняется от неё и, словно вспомнив о чём-то, весь светится от радости и какого-то тайного предвкушения… Берёт её за руку и ведёт в комнату за собой.
И уже потом, после их остановки друг в друге, после того, как было продолжено упоительное исследование всех бугорков и ложбинок, всех морщинок и родинок, после того, как он почувствовал, что из всех предметов вокруг неё ушло страдание и они начали наполняться особым смыслом, имя которому было «она», - он достал пузатенькую коробочку из синего бархата и протянул ей. Она откинула назад волосы и с немым восторгом, восхищённо рассматривала кольцо, а он с замирающим от нежности сердцем смотрел на неё.
А потом, когда она лежала на спине, а он проводил щекой по впадине между тёплым холмиком внизу её живота и самим животом, он вдруг спросил её:
- А у нас будут дети?
- Конечно, будут… - ответила она.
- А кто?
- Мальчик или девочка…
И оба, не удержавшись, прыснули от смеха, уж очень глупым был этот ответ, да и вопрос, честно говоря, не лучше. Ведь так понятно было, что у них будут дети, и девочка, и мальчик, а может быть, и ещё одна девочка, и ещё один мальчик, и внуки будут, и правнуки… И будут они вместе всегда – и в богатстве и в бедности, и в здоровье и в болезни, и в горе и в радости.
И теперь, когда они одновременно посмотрели в окно и счастливо вздохнули от того, что за окном всё ещё темно и тихо, и он снова сжимал её в своих объятиях и тихонько целовал её волосы, мочку уха и щёку, эти слова почему-то не казались ему пустым высокопарным звуком, они наполнялись для него важным, мудрым, самым правильном смыслом, имя которому было «мы». И он знал, что, сколько бы ещё ночей ни предстояло ему провести без неё, скоро наступит такая ночь, когда она снимет его халат не для того, чтобы переодеться и уйти от него, а для того, чтобы, сделав всего лишь шаг к постели, забраться под одеяло рядом с ним и своим дыханием, своим теплом охранять его сон, в котором его собственный голос будет с уверенностью и нежностью повторять бесконечно, но каждый раз удивлённо и благодарно: моя…
-------------------------------------------------------------------------
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
