|
11
Она ехала и размышляла о том, правильно ли она сделала, не совершает ли ошибку. Но может ли она сейчас быть полностью откровенной с Андреем? Может ли доверять ему без оглядки? Нет… Они только-только ступили на дорогу взаимопонимания, и каждое слово, каждый неосторожный шаг может отбросить их назад и друг от друга. Вопрос о Роме слишком важный, слишком ответственный, чтобы она могла пустить его на самотёк…
Она вздохнула. Снова она думает о жизненной проблеме в тех же выражениях, которыми характеризует проблемы бизнеса. Это уже вошло в привычку, въелось в подсознание. Вот почему он стремился вырвать её из привычной среды, оградить от общения с другими людьми, - он надеялся, что сумеет заставить её вспомнить о том, что когда-то она разделяла жизнь и бизнес, органично умела быть слабой и любящей – с ним, жёсткой и хладнокровной – с партнёрами по бизнесу. Умела? Нет, это не то слово… Ведь она не делала этого специально, она даже не задумывалась об этом. И так же подсознательно две части её жизни проникли друг в друга, соединились, и она стала считать возможным и даже само собой разумеющимся порой думать об Андрее, как о коллекции, как о «Зималетто», опекать его, руководить им…
Он мог смириться с этим. Мог так же подсознательно принять это и жить с этим. Мало ли таких случаев?.. Но он не смирился. Помимо собственной воли, его существо взбунтовалось против этого. Сначала – дискомфорт, непонятное раздражение. Потом пришло осознание и даже, в конце концов, - бесстрашное признание ей и себе. Это было сильнее его, это толкало его на необдуманные, порой даже страшные поступки, заставляло совершить ошибку за ошибкой. Но он действовал, и это не могло не внушать уважения.
И сейчас, думая об этом, ясно и чётко анализируя всё происшедшее с ним, она чувствовала, как в ней поднимается новая, свежая волна любви и уважения к нему. Смогла бы она жить с человеком, которого, пусть и подсознательно, считала бы слабее себя? Грань между отсутствием уважения и презрением так тонка, так эфемерна. Вынесла бы она этот удар, когда в конце концов всё же призналась бы себе, что презирает его? А это обязательно случилось бы, всё тайное становится явным, и страшная правда рано или поздно проникла бы в сознание и стала бы реальным фактом.
А теперь он сам, первый, открыл ей глаза на происходящее. Он был на шаг впереди, а значит, в нём постоянно шла работа над собой, и этот протест был только частью этой работы. А это значит, что по-прежнему в нём было что-то недосягаемое для неё, самодостаточность, сила. Осознать, что растворился в ком-то, - значит всё же оставить часть за пределами…
Она выворачивала руль, включала и выключала повороты, машинально следила за дорогой – и улыбалась сквозь подступившие к глазам слёзы. Это Андрей… Её Андрей. И он всё-таки с ней, и надо попытаться, оставив в покое подсознание, целенаправленно изменить ситуацию.
Но можно ли сделать это по приказу? Может быть, это – как любовь, и нельзя по собственному желанию управлять такими чувствами? Если оставить всё как есть – пожалуй, и нельзя. Нужно в корне изменить жизнь, нужны перемены. Смогла же она, в конце концов, заставить себя забыть на время о работе, об ответственности, выбросить «Зималетто» из головы… Почему она это сделала? Только ли по принуждению, по тогда ещё неосознанной необходимости, потому что этого хотел Андрей? Или всё же в ней самой нашлись какие-то силы, которые естественным образом помогли ей сделать это?..
Почувствовав, что на этот раз не удастся загнать эти мысли вглубь и отложить их на потом, она остановила машину у обочины и заглушила двигатель. Ещё есть время… Сумерки только начинают сгущаться над Лазурным берегом.
Она хотела ребёнка. Безоглядно, жадно хотела родить ребёнка. Задумывалась ли она над тем, что, если это случится, придётся менять всю свою жизнь и оставить «Зималетто»? Нет. Она чувствовала, что её желание ценнее и выше для неё долга и ответственности перед работой. Значит, подсознательно не ценила в полной мере своего статуса, своего положения и в конечном счёте – самой своей работы. Она вспоминала сейчас, с какой неохотой, с каким неприятием согласилась когда-то стать и.о. президента. Потом, после величайшего чуда, перевернувшего всю её жизнь, наступили эйфория, сознание благополучия, согласия, гармонии – и она продолжала управлять компанией уже автоматически, не задумываясь о том, приносит ли это ей что-то, кроме вполне объясняемого удовлетворения от сознания своей реализованности. Но «Зималетто» само по себе было ли ценно для неё? Не смогла бы она с теми же рвением и удовлетворённостью работать в каком-нибудь другом месте? И, вспомнив сейчас короткий, словно вспышка, период работы в агентстве Юлианы, она могла чётко ответить самой себе: да, она работала бы в любом другом интересном месте с такими же пылом и заинтересованностью.
Для него же «Зималетто» было всем. Учитывая его возраст, можно было точно сказать, что нигде он не смог бы реализовать себя так, как в компании своего отца. И кому лучше, чем ей, было известно о его потенциале, о его ярком, творческом подходе к работе? И за три года пребывания на посту вице-президента, по сути – пребывания в тени, почти прозябания, он стал собственной бледной копией, автоматом для подписывания бумаг, простым дублёром. Даже Коля – и тот проявлял себя ярче и заинтересованней, насколько это вообще было возможно при том командном раскладе, который она сделала за эти годы в компании. По сути, это было в чистом виде централизованное управление, при котором немыслимо было решение каких-то задач без ведома и рассмотрения президента. Теперь уже трудно было понять, что было причиной, что следствием, но постепенно всё сложилось так, что любой, даже самый незначительный, вопрос ей приходилось решать самой, так как люди, находящиеся в круге этого вопроса, настаивали на необходимости его решения только ею и воспринимали в качестве полноценного партнёра только её. И если быть честной до конца, то нужно признать, что на время её отсутствия компания замирала, замедляла свой пульс, несмотря на оставленных на её месте заместителей. Потерять её означало бы крах для компании, Павел Олегович никогда не пойдёт на это. Значит, надо отойти в тень, не уходя из компании, постепенно нивелировать свою значимость для неё и помочь Андрею выстроить свою собственную систему.
Но как сделать это? Как безболезненно сломать устоявшийся уклад работы компании, разрушить наработанные связи, а по большому счёту – изменить отношение людей. Это очень трудно, почти невозможно. И позволит ли Павел Олегович начать перемены? Его вполне устраивает существующее положение вещей, а от внутренних проблем семьи сына они со свекровью далеки, как Марс от Земли. Нет, Маргарита, конечно, переживает о сыне, но взгляд у неё всегда однополярный и всё, что ни предложила бы Катя, будет воспринято ею в штыки с подозрением, что это, как всегда, по её мнению, может навредить её сыну. А значит, её даже менее, чем Павла Олеговича, стОит посвящать в подробности причин преобразования…
Нет, сейчас, сию минуту, она не сможет ничего придумать, сколько бы ни старалась. Но будет неустанно думать об этом впредь и, возможно, найдёт приемлемое для всех решение.
Она повернула голову и посмотрела влево – туда, где за дорогой, за высокими стройными деревьями, безмятежно плескалось потемневшее от заката море. Казалось бы, так далеко они уехали от всех проблем – и как неумолимо они настигли их здесь. Приезд Ромы стал катализатором, проявившим всё назревшее и невысказанное.
Она невольно вздрогнула, вспомнив внезапно о его прикосновении, его странный взгляд, странные вопросы… Неужели он так возненавидел Андрея, что решил пойти на такое? Неужели всерьёз полагал, что она может ответить на его притязания? И приходилось ли ему переступать через свои неприязненные чувства к ней как к женщине или что-то действительно могло измениться в этих чувствах?
У неё не было сейчас ответа на эти вопросы. Но всё существо её протестовало против того, чтобы отношения Андрея и Романа прервались на такой неприятной и даже страшной ноте. Ведь это в какой-то степени – маленькая смерть. Смерть очень важной, невосполнимой части души. И надо попытаться предотвратить её, сделать расставание менее болезненным, смягчить последствия…
Она повернула ключ зажигания, включила коробку передач. Возможно, в Левилле она найдёт решение и этого вопроса…
***
Медсестра попросила её подождать немного: у Ромы был врач. Из короткой беседы с ней Катя выяснила, что Рома чувствует себя хорошо. Она хотела ещё спросить, не было ли в больнице полиции, но это могло насторожить эту добрую девушку, и она решила выяснить всё у Романа.
Узнав, что врач вышел из палаты, медсестра сказала, что посмотрит, может ли Рома поговорить с ней, и позовёт её. Когда девушка ушла, Кате пришлось пережить несколько тревожных минут. А вдруг Рома заснул или ему стало хуже - и она не сможет сегодня увидеть его? Тогда ей придётся ехать сюда завтра, а это чревато встречей с Ритой или Аней, которые могут рассказать Андрею, что она приезжала сюда.
Но всё обошлось. Медсестра вышла из палаты и, улыбаясь, сообщила ей, что она может войти.
Несмотря на сумерки, свет в палате не был включён. Катя протянула руку к выключателю, но услышала голос Ромы:
- Катюш, не включай. Будет болеть голова. Проходи.
Она подошла к кровати со стороны окна. Она бледен, даже напряжён… И сердце её сжалось, когда она увидела стягивающую его голову повязку.
- Ром, привет. Ну, как ты? – стараясь говорить бодро и непринуждённо, сказала она.
Он поморщился, недовольно дёрнул плечом.
- Даже не знаю, что сказать. Вроде бы ничего, но встать всё равно не могу. Больно шевелиться, голову поворачивать…
- А что доктор сказал?
- Поёт дифирамбы. Счастливый, родился в рубашке, скоро побегу… Хорошо, если всё это окажется правдой. – И он, ясными глазами взглянув на неё, тепло улыбнулся.
- Я уверена, что окажется, - улыбнулась она в ответ.
- Ты что же, так и будешь стоять? – Он озабоченно приподнялся и огляделся по сторонам. Недалеко от окна стоял маленький стул, на котором утром сидел Андрей. – Кать, садись…
Она подошла к стулу и села, положив сумку на колени. Потом отбросила назад волосы и проговорила нерешительно:
- Рома, я всё понимаю… Понимаю твои чувства… Понимаю обиду и даже желание отплатить Андрею той же монетой… Но я знаю тебя и знаю, что ты не способен на настоящую подлость…
Он слушал и не слышал её. Он смотрел на неё с внимательным, сосредоточенным выражением на лице, но какая-то скрытая часть его сознания хладнокровно вела в эти минуты напряжённую работу. Волосы у неё не совсем светлые, но и не тёмные, то, что называется безликим словом «русые»… Значит, и ареолы вокруг сосков не коричневые, а, скорее всего, светлые и, может быть, даже бледные… бледно-розовые… Вот только не угадать, большие, широкие или едва окаймляющие бутон соска… Груди большие, упругие – она ведь не рожала. Форма и размер груди легко угадываются сквозь тонкую просвечивающуюся ткань сарафана и прозрачные кружева бюстгальтера… И его взгляд словно проникал через одежду, и он как будто воочию видел перед собой эту грудь – обнажённую, красивую, манящую…
- Ну, что ты скажешь на это, Рома? Что ты собираешься делать? – донёсся до него её встревоженный голос, звуки которого так волновали его...
Он откинулся на подушку и глубоко вздохнул.
- Я, конечно, скотина и никогда особо не отрицал этого, - сказал он тихо и серьёзно, глядя прямо перед собой, и вдруг резко повернул к ней голову, и ей показалось, что губы его дрогнули. – Но неужели ты думаешь, я способен засадить Андрея?! Зачем ты пришла, Катя? Ты боишься, что я сдам его полиции, и пришла просить и убеждать меня не делать этого?
Она не ожидала такой реакции с его стороны. Она всегда знала, что он трезво смотрит на вещи и примет её приход к нему с присущими ему лёгкостью и снисходительностью. Она и не собиралась скрывать истинную цель своего прихода, зная, что он расценит его как ещё одну людскую слабость, которые, по его мнению, всегда видел насквозь и над которыми беззлобно потешался. Люди привыкли к этому и не пытались разуверять его. Но чтобы он воспринял её приход так же, как воспринял бы его любой другой человек, - с обидой, недоумением и даже болью, которую она отчётливо видела в его глазах, - такого она даже предположить не могла.
- Рома, прости… - пробормотала она. – Ты меня не так понял… Я попробую объяснить…
Короткий подол сарафана едва прикрывает колени, гладкие загорелые ноги крепко сжаты. Раздвинуть бы их пошире, согнуть в коленях ещё больше, приподнять… Легонько лизнуть, поцеловать, вобрать языком и губами то сладостное и нежное, что откроется между ними… Покрыть её своей слюной, точно плёнкой, пометить, опутать собой… И потом войти в неё, как к себе домой, - властно, собственнически, как полноправному хозяину, потому что уже опутана, потому что уже помечена… О чём он только что думал? Не рожала? От него родит… Он поселит в ней себя, чтобы уже не выпуталась, не убежала…
Он тихонько застонал и, закусив губу, отвернулся от неё. У неё в глазах мелькнул испуг, она рванулась к нему, взяла за руку, перегибаясь через него, пыталась заглянуть ему в глаза – делала почти то же самое, что недавно делала Рита, но совсем, совсем другие чувства испытывал он теперь… Радость, кураж, предвкушение победы кружили ему голову, сводили его с ума. Оказывается, и в таком вот терпеливом соблазнении есть своя таинственная прелесть… Сполна насладившись этими чувствами, он повернул к ней голову, вздохнул успокоенно. Нельзя перегибать палку…
- Успокойся, Катенька, всё в порядке, - проговорил он еле слышно. – Садись, я нормально себя чувствую.
Она с облегчением вздохнула, отстранилась от него и, подняв с пола сумку, которую уронила вскакивая, снова уселась на стул возле кровати.
- Андрей сегодня приходил ко мне, ты знаешь, - ровным тоном сказал Роман. – Он пытался давить на меня, кричал, требовал…
- Требовал?!
Поморщившись, он поднял руку, словно прося не перебивать, и продолжал:
- Я понимаю его. У него чёрная полоса в жизни, он отыгрывается на мне… Моя невинная шалость стала у него комом в горле. – Он ясно, открыто посмотрел на неё. – Если тебе это неприятно, не будем говорить об этом… Но я рад, что ты пришла, потому что могу попросить у тебя прощения. Не знаю, что дёрнуло меня… это твоё платье, и…
Она досадливо отмахнулась.
- Не надо, Рома, забудь…
- Я-то забуду, и ты забудешь, а вот Андрюха не забыл и не забудет… Ладно, я всё понимаю. Но чтобы вы считали, будто я готов сдать его… Не думал, что вы так плохо знаете меня. Раньше ему такое и в голову бы не пришло. За что он взъелся на меня – ума не приложу… Следователь ещё не приходил сюда, успокойся. А если придёт, я подниму на смех его подозрения и скажу ему, что сам вляпался по пьяни. Ты довольна?
Она с жалостью смотрела на него. Смотрела – и не узнавала, почти так же, как тогда, в машине и магазине. Видимо, он очень, очень изменился, а они и не заметили этого… Он стал обычным человеком – ранимым, слабым, нуждающимся в помощи точно так же, как любой другой человек. А они, вместо того, чтобы предложить ему эту помощь, чуть не убили его… Жутко. Страшно. Но как же исправить эту ошибку?
- Ром, прости меня, - наконец сказала она. – Не знаю, сможешь ли ты простить Андрея, но всё же прошу и об этом. Мы всё, всё сделаем для того, чтобы ты выздоровел. Кстати, Андрей с Вадимом уехали в Париж по поводу страховки, ты знаешь?
Он едва сдержался, чтобы не хмыкнуть зло и пренебрежительно. Спасители, помощнички! Один чуть зубы не повыбивал, другой чуть не утопил… Теперь грешки замаливают… Ладно, мы пойдём другим путём. И взгляд его упал на её руку, нетерпеливо теребившую пряжку на сумке, и снова он пустился в восхитительное, будоражащее и в то же время удивительно успокаивающее его уязвлённое самолюбие путешествие по её телу… Волоски на руке еле заметные, светлые. И, хоть на голове волосы густые, это – верный показатель того, что и там волос немного и прикрывают они ровно столько, сколько необходимо для игры воображения… Только бы она не уходила подольше. Только бы она вообще не уходила…
И, словно в насмешку этим его мыслям, он увидел, что она поднимается и собирается попрощаться с ним. И волна протеста поднялась в нём, и накрыла его с головой, и чуть не смела со своего пути все хитроумно выстроенные им самим ловушки… Но он всё же сдержался, заставил себя сдержаться, и лишь проговорил хрипло:
- Кать, я хочу попросить тебя…
- О чём? – с готовностью откликнулась она.
- Приезжай, пожалуйста, и завтра. Я очень прошу тебя. Что-то я расклеился совсем…
Сердце её сжалось от жалости. Одинокий, беспомощный человек. Как она может отказать ему?
- У тебя телефон здесь есть? – внезапно упавшим голосом спросила она.
- Есть. – Он небрежно кивнул в сторону розетки у изголовья кровати, из которой торчал провод зарядного устройства.
Она проследила за его взглядом и снова перевела на него глаза.
- Я позвоню и приеду, обещаю, - тепло улыбаясь, сказала она. – Спокойной ночи.
- Пока. До завтра, - выдавил он из себя и проследил за ней взглядом, пока она шла до двери. Едва за ней закрылась дверь, порывисто отбросил одеяло в сторону, дёрнул вниз плавки, сделал несколько движений рукой и громко, не сдерживаясь, застонал, выгнувшись дугой на постели.
Через минуту дверь палаты тихо отворилась, и в проёме показалась голова медсестры.
- Месье, вам что-нибудь нужно? – встревоженно спросила она.
- Да… Полотенце… - обессиленно процедил сквозь зубы, натягивая дрожащей рукой одеяло. Он лежал, отвернувшись к окну, и в глазах его стояли настоящие, не придуманные, не срежиссированные слёзы…
-----------------------------------------------------------------------
Последний раз редактировалось natally 08 янв 2008, 16:03, всего редактировалось 1 раз.
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Добавлять ко всему сказанному не имеет смысла,только 
Шутка.
Я такие чувства испытывала, когда писала... не передать словами... Очень меня Малиновский заинтересовал. 