Глава 5. ДочьКоля стоял у хорошо знакомого подъезда и уже минут десять не решался нажать на кнопку домофона. Ноги сами не знали, где стоять, как перенестись с пятки на носок, как будто он снова пятнадцатилетний мальчишка, пришедший за Катей на школьный бал.
Он глубоко вдохнул, нажал на кнопку и, услышав короткое «да?», пробормотал:
— Это Коля… Зорькин.
Щелчок замка. Всё. Обратного пути нет.
Елена Александровна открыла дверь в точности как он помнил: с распахнутыми глазами и лёгкой тенью тревоги на лице. Он успел заметить — под глазами синяки. Улыбка — натянутая. Она устала.
— Коля?.. Проходи, милый. Ты что, прямо так, без звонка?
— Я… — он замялся. — Хотел сам. Не по телефону. Просто… поговорить. Можно?
Она кивнула и отступила, пропуская его в прихожую. В квартире было всё по-прежнему: тот же коврик, та же вешалка с пальто Валерия Сергеевича, та же еле уловимая нотка душистого мыла и кофе.
— Валера, Коля пришёл! — крикнула она в сторону кухни.
Отец Кати появился почти сразу. Вежливый, собранный, но взгляд напряжённый, как всегда, когда дело касалось дочери. Он кивнул:
— Здравствуй, Николай. Проходи, садись.
Коля шагнул внутрь кухни, сел и вдруг ощутил, что все подготовленные слова куда-то исчезли. Остались только сердце, колотящееся под рубашкой, и дыхание, сбившееся от волнения.
— Вы… Про Катю всё ещё ничего не знаете? — выдохнул он.
Оба родителя посмотрели на него в унисон. Ответ был очевиден.
— Нет. — Елена Александровна села напротив, глядя пристально. — Мы знаем только, что Катя пропала. И никто не может сказать, куда.
— Она жива, — сказал Коля. Прямо. Без украшений. — С ней всё в порядке. Более-менее.
Молчание было долгим. Валерий Сергеевич крепко сжал ручку чашки, но не отпустил ни слова.
— Катя… — Коля сглотнул. — Я виделся с ней вчера. Она… изменилась. Очень. Но это она. Живая. В здравом уме. Просто… не может пока прийти.
— Почему? — спросила мать. Тихо. Без крика. Но в голосе — будто крик в заглушённой оболочке.
Коля провёл ладонью по волосам.
— Потому что боится. Что не справитесь. Что шок будет сильнее любви. Что... вы не примете.
— С ума сошла, что ли, — выдохнула Елена Александровна. — Как можно такое думать?
Валерий Сергеевич посмотрел строго:
— Объясни. Что значит «изменилась»?
Коля покачал головой:
— Я не могу рассказать всё. Это… сложнее, чем кажется. Я могу сказать одно — она прошла через очень тяжёлое. Почти погибла. Но благодаря… одному человеку — она выжила. Но... с побочными эффектами. Видимыми.
— Какими? — спросил Валерий Сергеевич. Голос твёрдый.
Коля опустил взгляд:
— Этого не могу сказать. Катя сама должна. Когда будет готова. Я только посредник.
— Посредник, который два месяца молчал? — скептически уточнил отец.
Коля вздохнул:
— Я ничего не знал. Мы все думали… ну, вы сами знаете. Но когда она объявилась — первым, кого она захотела предупредить, были вы. Просто… через меня. Чтобы не было внезапности. Она очень боится, что вы отвернётесь.
Елена Александровна прикрыла рот рукой. Валерий нахмурился, но не закричал. Лишь произнёс:
— Её когда-нибудь учили, что семья — это не «когда готова», а «когда нужно»?
— Она боится не потому, что не любит вас. А потому что наоборот - любит слишком сильно.
Коля выпрямился. — Катя теперь совсем другая снаружи. Но она осталась той же внутри. Такой же упрямой. Такой же ответственной. Такой же... нашей.
Повисла пауза. Потом Валерий встал, прошёлся по кухне, как будто обдумывая что-то очень личное, потом подошёл к окну и долго смотрел вниз.
— Она не... мутант какой-нибудь? — спросил он тихо. Почти шепотом.
— Ну, в общем, да. — Подумал Коля, а в слух ответил: — Ну, она не выглядит, как прежде. И в этом её страх. А ещё — вы для неё ориентир. Если вы отвергнете её… она не простит себе. Даже если вы потом передумаете.
Валерий кивнул. Не сразу. Потом сказал:
— Значит, пусть приходит. Как только сможет. Если она моя дочь — приму. Любую. И если нужна помощь — дам. Только пусть не играет в прятки.
Коля с облегчением выдохнул. Как будто сбросил с плеч десятикилограммовый груз.
Елена Александровна вдруг встала, подошла к нему и взяла за руку:
— Спасибо тебе, Коля. Что был рядом. Что сказал. Что не испугался.
Он чуть покраснел:
— Я же… с детства с ней. Мы всегда… вместе.
— Тогда передай ей, — сказала она мягко, — что мама ждёт. И папа ждёт. И дом — её.
Он кивнул. Ещё раз. Уже спокойно.
Когда он вышел из квартиры и закрыл за собой дверь, в воздухе остался запах кофе и — впервые за долгое время — ощущение надежды.
* * *
Коля поднимался по тёмной лестнице башни Zimaletto. В руке у него была холщовая сумка, которую он знал с детства — старая, местами выцветшая, с жёлтым цветочком на боку. Её ему вручила Елена Александровна. Там было шесть аккуратных пирожков — с картошкой и с капустой — и баночка малинового варенья.
— «Я их на автомате пеку, — сказала она, вздыхая. — Как будто она вот-вот зайдёт, как раньше, с промёрзшими пальцами…»
Коля не стал спорить. Он просто взял сумку, как посыльный из одного сердца в другое.
На верхнем этаже было тихо. Света не было, только полоска от дверного проёма — она, как всегда, приоткрыта. Он постучал всё равно. Ему хотелось, чтобы она услышала этот звук и поняла: это свой.
Катя сидела на подоконнике, прижав колени к груди. Пальцы едва касались стекла, за которым клубилась холодная декабрьская темнота. Когда он вошёл, она обернулась с немым вопросом в глазах.
— Они ждут. Без условий.
Катя медленно закрыла глаза.
— Как всё было?.
— Твой отец сказал: «Если она моя дочь — я приму её любой».
А мама… Мама передала тебе пирожки. И варенье. И сказала, что до сих пор слышит твой голос в кухне, хотя там пусто.
Катя не ответила. Только обняла себя чуть крепче. Её крылья — сложенные, матовые — дрогнули едва заметно.
— Они не знают, как ты теперь выглядишь, — добавил Коля. — Я не стал говорить. Только то, что ты жива. Что изменилась. Что боишься их потерять.
— Всё правда, — прошептала она.
— Да, — сказал он. — И им этого хватило.
Он достал термос, налил чай в крышку и протянул ей.
— Горячий. Не помешает.
Катя взяла, сжала пальцами. Почти машинально. Села обратно на подоконник.
— Ты молодец, Коль. Никогда не думала, что ты сможешь…
— Смогу что?
— Быть для меня мостом.
Он чуть усмехнулся, не глядя.
— Ты, главное, не вздумай по нему возвращаться галопом. Береги меня
.
Катя слабо улыбнулась. Потом замолчала. Снова.
В этот момент дверь снова приоткрылась. Без стука. Осторожно, как будто человек на пороге не хотел нарушать магию тишины.
— Ну что, не мешаю? — раздался голос Андрея.
Он выглядел усталым: пальто расстёгнуто, под глазами тени, пальцы сжаты в перчатках. Но в его взгляде был свет — и что-то тревожное, незакрытое.
— Жданов, — выдохнул Коля, — а ты чего так поздно?
— Как всегда, — Андрей снял пальто, кинул на спинку старого кресла. — Провёл день среди цифр, отчётов и переговоров. Захотел напомнить себе, зачем вообще всё это.
Катя посмотрела на него. Когда их взгляды встретились, Андрей вдруг почувствовал странный толчок внутри. Он восхищался ею. Её силой. Тишиной. Точностью. Но больше — её спокойствием. И всё же, он ещё не знал, что это. Привязанность? Уважение? Или больше?
— Коля уже всё рассказал? — спросил он.
— Да, — кивнула Катя. — Он справился.
— Он — хороший парень, — сказал Андрей. — Надёжный. Неудивительно, что ты ему доверяешь.
Коля смутился, но промолчал. Катя взглянула на обоих мужчин. И вдруг сказала:
— Пойдёмте. На крышу.
— Что?
— Просто… пойдёмте.
* * *
Они вышли через узкую техническую дверь. Ветер ударил в лицо резко и густо, будто ночной город сам отталкивал воздух. Под ногами хрустел лёд, рядом гудели трубы вентиляции. Крыша Zimaletto раскинулась широкой площадкой над чёрным телом Москвы — тысячами окон, сотнями перекрёстков, живыми линиями машин.
Катя подошла к самому краю. Окинула взглядом улицы. Крылья медленно раскрывались — как будто просыпались вместе с ней.
— Катя… — начал было Андрей, но она не обернулась.
— Просто посмотрите. Это важно. Для вас — и для меня тоже.
Она шагнула вперёд. Как будто шла домой. И в следующую секунду воздух разошёлся, крылья взметнулись, и фигура взлетела вверх, в ночь.
Коля сделал шаг вперёд, глаза расширились.
— Господи…
Андрей стоял, не отводя взгляда от неба, где Катя — тёмная, лёгкая, почти нечеловеческая — описывала круг над городом. В груди что-то сжалось, как от резкого глотка воздуха, когда не готов — и всё внутри отзывается тревогой и восторгом одновременно.
Он не знал, что именно чувствует. Это было не просто красиво. Это было неправдоподобно, сильно, пугающе притягательно. Что-то в нём откликнулось — без предупреждения, без объяснения.
Катя сделала круг над соседним кварталом. Сверху она казалась призраком: крылья ловили каждый отблеск фонарей, волосы развевались на ветру. Она пошла на второй круг — ниже, медленнее. Движения стали плавными, и в то же время — почти танцем.
Потом, не колеблясь, Катя направилась к реке.
— Она всегда туда, — тихо сказал Андрей. — Говорит, что ветер от воды лучше поднимает.
Коля молчал. В его глазах было то, чего не было даже у Жданова: вера без условий. Он не нуждался в объяснениях. Он просто смотрел и радовался за неё.
Она пролетела над Москвой-рекой. Снизилась до самого зеркала воды. Протянула руку — и пальцы коснулись поверхности. Брызги разлетелись дугой, осыпая воздух, отражая звёзды. Катя крутанулась в воздухе, слегка тронула воду ещё раз — и стремительно взмыла вверх.
Она вернулась через несколько минут. Приземлилась легко, бесшумно — прямо на крышу, рядом с ними. Крылья за её спиной сложились мягко. На лице — капли воды. На губах — улыбка.
— Ну? — спросила она. — Что скажете?
Коля долго не мог ответить.
— Это… это было как кино. Только живое. Только… ты. Настоящая.
Катя подошла, взяла его руку.
— Спасибо, Коль.
Он сжал её ладонь.
— Я видел тебя разной. А вот такой — ещё не видел. И знаешь… это — круче всего!
Андрей стоял чуть в стороне. Он не мог оторвать взгляда от неё. Она была не просто красивой — она была величественной, по-своему дикой и свободной. И он всё ещё не знал, что чувствует. Ему просто хотелось, чтобы она была рядом.
Катя взглянула на него.
— Ты всё ещё молчишь.
— Я не хочу разрушить момент, — честно сказал он. — Мне кажется, если сказать хоть слово, он исчезнет.
Катя чуть кивнула.
— Тогда молчи. Но оставайся.
* * *
Они долго стояли втроём. Катя — босая на бетоне, с каплями воды в волосах. Коля — всё ещё не верящий, что всё это происходит. Андрей — молча, немного в стороне, глядя не на небо, а на неё.
— Ну что, — первым нарушил тишину Коля. — Мне пора. Мама и так волнуется.
Они обнялись. Тихо. Тепло. По-семейному. Как люди, между которыми не нужно слов.
— Я приду ещё, — пообещал он. — Не как посыльный. А просто — побыть рядом.
— Я буду ждать.
Коля попрощался с Андреем крепким рукопожатием, и ушёл — скрывшись за дверью, легко, будто спускаясь в прежний мир, пока Катя и Андрей оставались на краю другого.
Катя села на низкую бетонную тумбу. Андрей молча присел рядом. Несколько секунд они просто молчали.
— Ты ведь не всё сказал, — заметила она.
— Я редко говорю всё.
— А что сейчас думаешь?
Андрей посмотрел на ночную Москву. И только потом — на неё.
— Я думаю… что ты стала кем-то, кого я не могу догнать. Ты летишь — а я стою. И это странно. Потому что раньше я вёл — а теперь смотрю вслед.
Катя не ответила. Она слушала.
— Я не знаю, что чувствую, — честно сказал он. — Но мне нравится смотреть, как ты живёшь. Сила, в которой нет злости. Свобода, в которой нет бегства.
Он замолчал.
— Я восхищаюсь тобой, Катя.
И мне хочется быть рядом. Пока ты не скажешь: «Хватит».
Катя смотрела на него. Спокойно. Тихо. С благодарностью.
— Это уже многое.
Они сидели рядом. Бетон под ногами начинал покрываться инеем. Ветер крепчал.
Катя встала. Протянула ему руку.
— Спускаемся?
Андрей взял её ладонь. Крепко. Как якорь, а не поводок.
— Да. Но мы ещё вернёмся.
Катя кивнула.
— Обязательно.
И они пошли вниз. Оставив за спиной крыши, небо и лунную реку, которую она однажды снова потревожит своими руками.
* * *
Следующий вечер был тихим. Катя снова стояла на крыше и смотрела на раскинувшуюся внизу Москву. Ветра почти не было, но в воздухе чувствовалась та напряжённая свежесть, которая бывает только перед чем-то важным — как перед грозой или признанием.
Проснувшись утром этого дня, первое, что она сделала, это взяла телефон и написала Коле короткое СМС:
«Я хочу прийти к ним. Передай, если они готовы — сегодня вечером.»
Ответ не заставил себя долго ждать:
«Готовы. Очень.»
Андрей держал в руках чёрный плащ. Он протяyл его, не настаивая — просто как что-то нужное.
— Возьми. Там, когда приземлишься, накинь.
Катя кивнула и аккуратно свернула плащ, сложив в небольшую напоясную сумку.
— В полёте мешал бы. Крылья не развернуть.
— Я понимаю, — сказал он спокойно. — Просто чтобы не пугать их с порога.
Она улыбнулась чуть напряжённо.
— Удачи тебе, Катя!
Она кивнула. Смотрела на него с благодарностью, но без улыбки. Он знал — сейчас ей не до облегчения.
В проёме двери появился Коля, запыхавшийся, с шарфом, сбившимся набок.
— Так, — выдохнул он. — Я готов. Буду ждать тебя у них во дворе.
Катя чуть кивнула.
— Только не стой прямо у подъезда. Если они тебя увидят — и никого рядом не будет, подумают, что ты пришёл один. Пусть сначала выйду я.
— Понял. Постою у скамейки. За деревом. По плану «запасной».
Катя кивнула, обернулась к окну.
— Тогда — всё.
Коля вышел первым. Андрей задержался. Подошёл ближе, посмотрел в глаза.
— Если что-то пойдёт не так…
— Всё пойдёт как должно!
Катя посмотрела на огни города. Глубоко вдохнула…
— Домой.
Сделав несколько быстрых шагов по крыше, Катя прыгнула вперёд — прямо в холод ночного воздуха. Сердце ударило в грудную клетку, и только тогда, в падении, она резко расправила крылья. Порыв воздуха подхватил её, дёрнул вверх и выровнял в полёте. Линия горизонта пошла назад — и город двинулся под ней. Теперь она летела: уверенно, мощно, прямо в чёрное небо между окнами и фонарями.
Москва раскинулась под ней, как огромное светящееся поле. Бульвары, трассы, окна, машины, мосты — всё дышало, мерцало, и всё — без неё. И одновременно — для неё.
Катя пролетела над Садовым кольцом, над театром, где когда-то стояла в очереди на "Щелкунчика", и вспомнила, как мама давала ей в ладошку мелкую монетку и говорила: "Не потеряй — потом скажешь спасибо". Тогда она злилась. Сейчас — скучала по этим словам.
Она летела не быстро, выравнивая траекторию между улицами, и размышляла, как бы они на неё посмотрели, если бы увидели её сверху. Ночной крылатый силуэт, тень между фонарями, миф, фантазия, мираж? Узнали бы? Приняли бы?
"Я уже не просто Катя. Но я всё ещё — их дочь", — думала она.
Крылья работали без усилия — как будто сами знали дорогу. Но в сердце сидел стук, громче ветра, и голос внутри: «Отступать нельзя».
Катя приближалась к северо-западу, где уже виднелся шпиль «Триумф-Паласа», новодела, стилизованного под ещё одну сталинскую высотку, а за ним — Новопесчаная. Та самая улица, где всё было впитано с детства: тополиный пух, дворники с лопатами, запахи булочной и сырой лестницы. Дом — как на ладони. Она сделала круг, как будто прощалась с высотой, и начала снижаться.
Во дворе было тихо. Несколько машин. Один фонарь мигает. Пустая скамейка под деревом. И тень. Коля.
Катя приземлилась бесшумно — так, что даже птицы на крыше не шевельнулись. Крылья плавно сложились за спиной. Она сглотнула, достала свернутый плащ и аккуратно накинула его, скрыв крылья под тёмной тканью. Теперь она — почти обычная. Почти.
Коля вышел из тени. Подошёл медленно. Глянул на неё внимательно.
— Всё хорошо?
— Пока — да.
Он поправил ворот её плаща, взглянул в лицо:
— Ты сейчас — как человек из легенды. Только с глазами моей подруги.
Катя чуть усмехнулась. Грустно.
— Я сейчас — человек, которому страшно.
— Но который всё равно идёт вперёд, — добавил он.
Они стояли рядом. Несколько секунд.
Потом Катя выдохнула:
— Пошли.
И они направились к подъезду.
* * *
Подъезд встретил их тишиной. Лестничная клетка пахла, как и прежде: краской, старым деревом, чуть сыростью. Катя, шагая босиком, ощущала каждую шероховатость пола — это возвращало к реальности лучше, чем любые слова.
Они поднялись на шестой этаж. Коля сделал шаг вперёд и посмотрел на неё — будто просил последний раз подумать.
Катя кивнула. Ладони были влажными. Под плащом всё напряжено, как перед прыжком в воду.
Коля нажал кнопку звонка.
Несколько секунд — глухая тишина. Потом послышались шаги. Щёлкнул замок.
Первой дверь открыла Елена Александровна. В домашнем халате, с полотенцем в руке, будто прервали вечернюю уборку. Увидела Колю — сначала облегчение, потом — удивление. И тут же — взгляд дальше. На фигуру в тени.
Катя стояла в полумраке лестничной площадки. Лицо — открыто. Волосы — чуть растрёпаны ветром. Глаза — напряжённые, но живые.
Мать не дышала.
— Катя?…
Катя сделала шаг.
— Мама…
И в ту же секунду всё, что было сдержано месяцами, прорвалось. Елена Александровна бросилась к ней — с неуверенностью, с дрожью, с тем самой интуицией, что может быть только у матери.
Она коснулась щеки. Пальцами провела по подбородку. Словно проверяла: не призрак ли. И только после этого обняла. Крепко. Обеими руками. Без страха.
Катя выдохнула в её плечо — как в детстве. Несколько секунд они стояли так, молча, обнявшись.
Изнутри послышался голос Валерия Сергеевича:
— Это они?
Он вышел в коридор. Увидел Колю, увидел фигуру за ним.
Катя повернулась. Смотрела ему прямо в лицо. Его взгляд нашёл её мгновенно — прямой, пронизывающий, почти суровый. Он сделал шаг, другой, и вдруг на лице его дрогнуло что-то неуловимое — тонкая складка у губ, дрожь века, как будто его защита дала трещину.
— Катюшка моя… — сказал он хрипло, еле слышно. — Доченька…
Он подошёл ближе, растерянно, будто не веря, что может дотронуться. А потом — обнял. Не крепко, не по-командирски — бережно, почти неловко, как человек, которому всю жизнь приходилось сдерживаться, а теперь сдерживаться уже нельзя.
Катя не выдержала — прижалась, закрыла глаза. Он пах табаком, старыми бумагами, и чем-то таким, что всегда было её домом.
— Прости, что не смог тебя уберечь, — прошептал он ей в макушку.
Она ничего не ответила — только сильнее прижалась.
Через несколько секунд он отступил, медленно выдохнул и, выпрямившись, произнёс уже спокойнее:
— Заходи.
Катя шагнула внутрь. Коля остался на пороге, словно граница между двумя мирами. Он кивнул Елене Александровне и сказал тихо:
— Я — здесь. Если что.
Она только махнула рукой: «Проходи и не умничай».
В квартире пахло тем, чем всегда: яблоками, чаем, гладильным крахмалом. Катя шагнула на ковёр. Родной. С тёплой пылью в узоре.
Сердце колотилось. Но руки уже не дрожали.
Они прошли на кухню. Мама, не выпуская дочку из поля зрения, по инерции поставила чайник, достала варенье из холодильника. Отец сел за стол. Молчал, как всегда, наблюдая.
Катя остановилась в проёме.
Мать поднесла ей чашку.
— Сначала — чай. Потом всё остальное. Хорошо?
Катя поставила чашку на стол. Медленно.
— Подождите.
Пауза.
— Вы должны знать, как я теперь выгляжу. До конца.
Она посмотрела на них.
— Я не хочу скрываться.
И, не дожидаясь ответа, распахнула плащ, тот соскользнул с плеч и упал на стул.
Катя осталась в том, в чём была под ним: чёрный кожаный топ, мини-юбка выше колен, браслеты, босые ступни. И — крылья. Массивные, гладкие, мягко пульсирующие в полутьме. Они не расправились полностью — только чуть дрогнули, расправившись на полметра.
Мать в первые секунды не двигалась. Только смотрела. Глаза её наполнились слезами, но не от страха. Она прикрыла рот рукой — не чтобы сдержать крик, а чтобы не дать дрожи вырваться наружу.
Отец поднялся со стула. Подошёл ближе, оглядел Катю с головы до пят. Глаза его сузились — сначала явно зацепился за одежду: короткая юбка, обнажённые плечи, браслеты, босые ступни.
— Ну… — пробормотал он, хмурясь. — Наряд, конечно... В форме бы тебя — не пропустил через проходную.
Он хотел сказать ещё что-то — но вдруг замолчал.
Его взгляд поднялся выше — и впервые по-настоящему остановился на крыльях. Он замер.
Пауза. Секунда. Другая.
Он обошёл Катю кругом, как будто увидел перед собой нечто невозможное.
— Это... настоящие? — спросил он хрипло. — Не костюм?
Катя спокойно кивнула.
— Настоящие. Мои.
Он кивнул чуть растерянно, на грани неверия. Пошевелил пальцами, будто хотел дотронуться — но передумал.
— Ну ты… даешь, Катя… — выдохнул он.
Потом хмыкнул.
— Видок у тебя, конечно... ни по уставу, ни по светскому этикету.
Но в голосе уже не было раздражения — только изумление и... уважение.
Он сел обратно, тяжело опустившись на стул.
— Я такого даже в разведке не видел. А ведь думал, что ничто меня уже не удивит.
Он посмотрел на Катю внимательно, уже не одежду, не форму — в глаза.
— Главное, что ты снова с нами. Всё остальное переживём.
И только после этих слов мать шагнула вперёд. Подошла. Обняла. Сложно, неловко — не зная, куда деть руки. И всё равно — крепко.
— Ты… наша. Пусть с крыльями. Пусть хоть с рогами. Но наша.
Катя улыбнулась — впервые по-настоящему. В глазах стояли слёзы, но не от боли. От облегчения.
— С такими крыльями в армии бы тебе цены не было б!
Катя уселась напротив.
На кухне стало теплее. Или просто страх отступил, и Катя начала дышать свободнее.
Чай был обыкновенный — чёрный, крепкий. Варенье — яблочное, с корицей. Сахар забыли положить, но никто не жаловался.
— Ты… — начала мама, но замялась. — Ты расскажешь?
Катя кивнула.
— Не всё сразу, но да.
Она посмотрела на чашку, потом — в глаза матери.
— Меня сбила машина, — тихо начала Катя. — Меня спас человек. Учёный. Не из тех, что в клиниках. Он жил отшельником, но знал, что делает. Как он позже сказал, выбора не было, альтернатива – только смерть.
Мать прикрыла рот ладонью, отец кивнул — не вопросом, а знаком, что слушает.
— Я очнулась, когда процесс уже был необратим. Сначала — боль, потом страх, потом… принятие. Не сразу. Не легко. Но я жива.
Катя посмотрела им в глаза.
— Я не выбирала эту трансформацию. Но я выбрала — жить с ней.
Он кивнул. Как будто это объяснение устроило его больше, чем научные термины.
Мать слушала, держа чашку обеими руками, как будто она могла согреть не только ладони.
— Это не заразно? — вдруг спросила она. Тихо. Почти шёпотом.
Катя улыбнулась.
— Нет. Только по любви. Но и тогда — не факт.
Коля хмыкнул где-то у двери.
Отец отставил чашку.
— Ну и что теперь?
— Я не знаю. Хочу жить. Работать. Может — не сразу с людьми. Но и не в изоляции.
— В Zimaletto останешься?
— Пока — да. Там у меня целый этаж. Никто не видит. Но потом… хотелось бы вернуться в город. К людям. Или, хотя бы, не прятаться.
Елена Александровна взглянула на мужа.
— Она ведь может остаться у нас. Если захочет. Тут, конечно, не целый этаж, но всё-таки…
Отец прищурился.
— Ты же не куришь? Не пьёшь? Порочные связи не практикуешь?
— Нет.
— Тогда поступай, как считаешь нужным. Главное — не пропадай больше…
— Постараюсь.
Они сидели долго. Пили чай. Варенье почти съели.
Был вечер, но он казался началом. Без пышных фраз, без драматургии. Просто — началом, в котором место было и крыльям, и варенью, и пледу с вышивкой.
Со словами "Если что, я рядом!" — Коля надел куртку, кивнул родителям Кати и отправился домой. Без лишних фраз, без пафоса.
Катя с родителями переместились в её старую комнату. Здесь ничего не изменилось. Всё было на своих местах: шторы с вышивкой, полка с книгами, портреты Альберта Эйнштейна и Джона Леннона висели на своих местах, стеклянный шар с засохшим блеском искусственного снега, плюшевый лис, с которого когда-то начинались все вечерние разговоры. Даже запах — пыль, выстиранные занавески и немного зимнего воздуха — был знакомым, родным, обволакивающим.
Катя прошлась по комнате, провела пальцами по спинке стула, по рамке с фотографией. На снимке она была ещё совсем юной, в очках, с неловкой улыбкой и косичкой. Казалось, что та девочка — почти призрак. Или эхо. Но её тень всё ещё жила здесь.
— Так значит, ты теперь летать умеешь? — раздался за спиной голос мамы. Без насмешки, без страха — с настоящим любопытством.
Катя обернулась. Мать стояла у дверного косяка с тем самым выражением лица, которое у неё всегда бывало, когда Катя что-то упрямо скрывала.
— Да, — просто ответила она. — Просто, разбежалась, взмахнула крыльями — и уже в небе.
— И как это? — спросил отец, стоя чуть в стороне.
— Сначала страшно. Потом — невозможно прекрасно. А потом... просто — ты в воздухе, и всё становится ясным. Как будто вся тяжесть, что была внутри, остаётся внизу.
Елена Александровна села на край кровати, аккуратно погладила покрывало — будто проверяя, можно ли в этом новом мире опереться хоть на что-то старое.
— А крылья… они не мешают? Не тяжёлые?
— Не чувствую их как чужие. Как будто они всегда были, просто спали. А теперь — проснулись.
— А ты ВОТ ТАК - не мёрзнешь? — теперь голос матери стал чуть озабоченным, привычным, материнским.
Катя покачала головой, присаживаясь на стул
:
— Нет. Я больше не чувствительна к холоду. Мне даже в зимнем воздухе комфортно. Андрей дал мне плащ, но это чтобы вас не шокировать с порога. А так - это лишний груз на теле.
Отец поднял бровь:
— Серьёзно? И без очков теперь?
— Да. Зрение стало… невероятным. Я могу читать вывески на другом конце улицы. И в темноте вижу почти как днём.
Мать слабо усмехнулась:
— Хоть где-то прогресс пошёл в плюс. Столько лет мы тебя уговаривали на лазерную коррекцию — а ты боялась. А теперь вон оно как.
Катя улыбнулась.
— Это точно. А ещё — любые царапины, ссадины… заживают за часы. Однажды порезалась стеклом — к вечеру уже и следа не было.
Отец чуть хмыкнул, но не сказал ничего. На его лице было выражение того самого молчаливого одобрения, которое Катя узнавала по интонациям: «я не покажу, но я горжусь».
Она вдруг почувствовала, как хочется остаться. Не убегать обратно в холодное пространство этажа Zimaletto. Не снова смотреть на город с высоты, как на далёкий, чужой континент. А просто — остаться здесь. В тёплой квартире. Среди книг, фотографий, штор и старого шкафа, скрипящего дверцей.
— Я… можно, я переночую? — спросила она вдруг неуверенно.
Мать уже начала стелить постель — без слов, как будто знала, что этот вопрос прозвучит.
— Конечно, Катюша. Конечно. Всё как раньше. Только подушка новая — старая уж совсем развалилась.
Катя села на кровать. Привычно откинула волосы, поправила складки юбки, сняла браслеты, сложила их рядом. Крылья чуть дрогнули, когда она легла на бок — инстинктивно. Но потом легко уложились за спиной, как будто знали: здесь можно отдохнуть. Здесь — не надо скрываться.
Мать выключила свет, оставив лишь ночник в углу. Отец задержался у дверей, бросив через плечо:
— Спокойной ночи, Катюш.
— Спокойной… — прошептала она.
Катя достала телефон, набрала короткое сообщение Андрею:
«Я останусь у родителей на ночь. Всё прошло наилучшим образом.»
Ответ пришёл почти сразу:
«Хорошо. Я очень рад, что всё решилось. Спокойной ночи.»
Улыбнувшись и убрав телефон, Катя завернулась в плед, слушая, как по квартире расходятся шаги родителей, как за стенкой тихо поскрипывает мебель, как за окном по стеклу царапает голыми ветками куст. Всё было обыденно — и одновременно таким драгоценным.
Это был первый раз за столько времени, когда все переживания и тревоги отступили. Она просто дышала.
Свернувшись калачиком, со сложенными крыльями, она закрыла глаза и уснула — с лёгкой душой, под покровом тишины, как девочка, вернувшаяся домой после очень долгого и очень сложного пути.
Конец главы.
За любой фидбэк буду категорически благодарен
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
