Записки недалекой зрительницы



Кто она?
Кладовщица, кастелянша, уставшая секретарша мелкой фирмы, которой постоянно задерживают зарплату? Эта девушка в красненькой кофточке, которую мне хочется потрогать?
Нет, мне хочется ее погладить. Кто она?

Ее кофточка связана крючком. Столбиками без накида, очень плотная и тепленькая, и даже через экран мягонькая. Похоже, эти нитки шерстяные или шерсть с хлопком, причем хорошего качества. И вязка что надо – профессиональная. Я так не умею, у меня вечно скачут ряды и петли. Винтажная вещица, прелесть.
Так хочется тепла. В моем окне ноябрь, бесснежный и пыльный, и долгожданные легкие дни отпуска, упавшие веселой сахарной ватой – что делать с этой ватой? Я пока не придумала. Навести порядок, разобраться с брошенными делами и с текучкой, начитаться и наваляться в постели, поездить по магазинам без спешки и заодно запастись к Новому Году! И хорошо бы еще пошел снег, пушистый и теплый белый снежок. Обильный снег уже был этой осенью; но в городе он вечно исчезает куда-то, будто бы его глотает пыльное чудовище с асфальтовой глоткой. Немного снега пока еще осталось, он белеет в окне мозаикой грязноватого сахара, черной травы и собачьих следов всех размеров.
В такие дни все время хочется горячего чаю, уютного одеяла и очень-очень хочется тепла. Разного! Одеяльного, питательного и душевного...

Но здесь его что-то нету. Девушка на экране явно замученная. Дохлая, прямо скажем. Или недавно травилась и ей промывали желудок – процедура жесткая, и потом у промытого заметна очень похожая бледность, и этакий мягкий скелет, когда даже сидеть за столом трудно. Охота на него прилечь. Она и ложится. Никнет, ластиком льнет к твердой плоскости, закрывает глаза под очками. А может, она резала вены, глупышка? Тоже долгая слабость, как и при отравлении: маленькая смерть. Да что с ней такое, с этой молоденькой уборщицей в красненьком?
Идет вторая минута серии.

Это серия №17. А, нееет, это нарезка серий 93-98, называется Жданов/Пушкарева – 17, а всего таких нарезок 36! Правда, длинноваты. Вот и чудно, пересматривать этот длиннющий сериал я все равно не буду. Давно, еще с десяток лет назад удалила с диска те 200 серий, показались не такими уж нужными и весили больше сотни гиг, а терабайт памяти – это так мало. Да и когда смотреть-то?
Когда-то в детстве я мечтала болеть ангиной и целый день смотреть кино.

Вкус первого впечатления остался навсегда, сколько бы я это кино ни смотрела. Поначалу мне казалось, что повторное смотренье все испортит и я увижу какую-нибудь гадость, как уже не раз бывало. Например, однажды, вспомнив фильм о Пуаро, предателе Саймоне и красавице Линетт, которую никто не любил, я быстренько нашла эту смерть на Ниле, и, ожидая ярких детских впечатлений – горько разочаровалась. Всего одна сцена фильма опустила меня на грязную землю: в этой сцене умные полковник и инспектор, лучась жизнелюбием и комфортно переваривая завтрак или ужин, не помню что именно, очень долго и весело ведут умные разговоры над постелью молодой женщины, убитой выстрелом в висок. Они мне стали омерзительны, а фильм показался декадентским, чуть ли не артхаусным. И вот такое в кинотеатрах показывали! Ну как так можно – задорно болтать языками, стоя в халатах над мертвой? Пусть ее и не показывали, но она была там. Зато Джеки навсегда стала моей тайной любовью. Женщина, все отдавшая за любовь, включая и возлюбленного – какая страшная насмешка над судьбой. Или все же усмешка судьбы?

Но этот фильм не имеет ничего общего с упадком. Сдохни, декаданс! Это фильм – очень теплый. Удивительный. Сказочный и невозможный в реальности. В этом фильме человек способен измениться, и меняется, причем не от лоботомии или чего-то такого – а из-за любви! Реальный человек, придумавший вот такое, вряд ли человек – он ангел. Для меня он высшее, чистое существо, этот Гаэтан. И придет же такое в голову – у него же мужчина тридцати лет меняет кожу, как сказочный змей! Из морального уродца превращается во вполне приличного, вроде бы, мужика! Еще в этом фильме... а, это будет слишком долго перечислять и восхищаться; не могу не вспомнить только одно, только одну потрясающую коллизию: там двое богатых, веселых и не обремененных строгой моралью молодчиков-бизнесменов не «закатывают в цемент» одну глупую девчонку, а «влюбляют» ее – это волшебно.
Смотреть в маленькое окошко с фильмом на мониторе, устроившись с чашкой кофе в уютном кресле и с кофеваркой в зоне досягаемости - это так классно. Особенно с холодным ноябрем в окне. И в домашней тишине. Что бывает крайне редко и уже поэтому сверхценно. И так хочется тепла.

А здесь, в окошке фильма, тепло.
Нет, здесь жарко. Мучительно жарко, как от температуры. Третья минута, потом четвертая. Девушка на экране играет, играет и врет, и долго ли она выдержит шипастый фарс, которым взнуздала себя – сама взнуздала как цирковую лошадь? Мужчина выглядит честнее, или просто он не умеет так врать, как она. Сильные мужчины обычно не умеют врать, им это не нужно. Она обнимает – он не уклоняется, но прохладен; она клюет угол его щеки так, будто ставит примочку на синяк, но может быть, она просто боится нарваться на осторожную мину любовника? тише, мол, «мы не одни»; она дышит ядом, но ему плевать. Он крупный, здоровый, с отличной иммункой. Она очень красива сейчас, эта сгорающая от собственного яда дочь василиска, красива как огонь свечи, но я отлично помню, что эту Катю нужно упорно считать дурнушкой или прекращать смотреть это кино: прямой обман не интересен и уж точно не завораживает так, как завуалированный.

Двое на экране еще какое-то время врут друг другу, потом мужчина уходит, а девушка остается и ее вытянутое улыбкой лицо становится прежним – больным лицом измученного клоуна. А всего минуту назад цвела как чахоточная, и я сейчас пересмотрю еще раз – как же хорошо, что можно смотреть фильм как тебе нужно или хочется, смотреть нелинейно и не повинуясь бегу времени; как это удобно и как ужасно. Это извращение, наверное. Ну и пусть, я все равно хочу увидеть это еще раз – то, как она на него смотрела на четвертой минуте. Время – его придумали, на самом деле никакого времени нет и очередность бессмысленна. Еще раз, потом еще: какое-то время – непонятное по длительности, сжатое время – эта бледная девица смотрит на цветущего красавца-брюнета взглядом, который похож на: «уходи или я сойду с ума», или «как ты можешь быть такой мразью, любовь моя», или просто «я ненавижу любить тебя» - спектр эмоций на ее лице обилен, тяжел и оставляет горечь внутри. Какую-то грубую, камаринскую горечь. Она кривляется, как больной Петрушка на ярмарке... Она – не она. Шиза, привет?

«Подарила мама мне вязаный жакет.» Я же не терплю шансон, чего он лезет? Причем в том-то и дело, что явно не мама ей эту кофточку вязала, тут очень умелая работа. И не все крючком, это я с налета все не так увидала; крючком связаны только воротник и отвороты-лацканы; причем это не столбики без накида, а скорей всего полустолбики с одним накидом – они подлиннее и очень плотные. Рукава и спинка связаны изнаночной вязкой, на рукавах немного полос лицевого узора, но многое скрывает пряжа - она скорее всего с мохером, пушится. Такая цельная вязка и совсем не видно кроя. Да, дорогая, стильная и редкая вещь эта ее кофточка. С чем бы такое носить? Трудно понять, но может быть с блузкой деревенского стиля и цвета льна, чтобы воротничок-рюшка чуть-чуть выглядывал? Нет, стиль жакета скорее ретро, и уж точно не этнический. Пуговицы эти. И цвет сложный. Агрессивная кирпичная морковка. А юбку – прямую гладкую, или сборчатую, такую широкую кантри? Я в растерянности. Но кофточка хороша, и подобрать комплект уж, наверное, можно, если постараться. Посоветоваться. Дизайнер по одежде сразу б сказал, что тут нужно.
Но у нее нету знакомого дизайнера. И она не хочет ни с кем советоваться и ничего не собирается подбирать. Надевает то, что под рукой и понимает – все ужасно. Не может не понимать. Глаза-то у нее есть, и очки есть, и зеркал полно! Дико, глупо, шоу-рум на молодом манекене, иллюстрация «как не надо одеваться, юные леди»! И если вспомнить - то все ее одежки, все у нее такое, с первой и до последней серии вот такое кошмарно-нелепое. Исключая разве что платье невесты – оно красивое.

Она будет очень красивой невестой. Потом, в последней серии этого прекрасного обмана.
А сейчас она направляется в самое пекло – в модную тусовку, вот в этой вот кофтенке, зато с хорошей дозой яда внутри. Похоже, ей уже наплевать, какой ее увидят. Бывает. Когда у тебя внутри очень горячо и больно, внешнее отходит на второй план.
Но пока раздавленная гусеница жива, она дергается.

12 минут с чем-то.
Она кривляется и что-то изображает перед изысканной хозяйкой вечера и тоже изысканной плюс обворожительной, классически красивой Волочковой в кружевах. Цвета красного вина и холодного барвинка так хороши рядом, блондинка и брюнетка милы и приветливы, и рады гостям... И тут Катя-гусеница вдруг открывает рот и говорит по-французски, легко и уверенно - как будто она каждый день так общается! Она щебечет и выглядит умненькой и необычной. Девушка-сувенир. И до чего же красивая речь у них, у французов этих!..

Как музыка.

Жданов заслушался. Доминик не отпускает Катю-гусеницу, и та, по-видимому, отвлекается, и даже забывает о том, что из нее лезут кишки и сочится сукровица; Катя все увереннее интригует и пляшет, импровизируя на ходу: шеф – тиран, друг – скоро будет здесь... водевиль прелестен, но француженка строга: у них во Франции не поощряются служебные романы. Она именно так и заявляет чуть позже, на 22-ой минуте: «у нас во Франции не поощряются», - а у самой горят глаза, прекрасные глаза женщины, темный омут, и – сколько уже времени она не может оторваться от Катьки – этой беспутной русской гусеницы?

Доминик уходит. Погрелась.

Люди чувствуют чужой огонь. Это ведь бывает так редко – вот чтобы так пылать, сцепив зубы, веселиться на чумном пиру - как в последний раз. Катька, по ходу, раздвоилась. Это просто, в стрессе можно так раздвоиться, и с виду – ты вполне нормальна. Потом, когда станет полегче, когда остынешь – шиза нежно отступит и чужие уже не будут тянуться к тебе, чтобы погреться чумным огоньком.
А пока что об нее спички зажигать можно.

15.30 Мотыльки и бабочки щебечут в теплой гримерной и не замечают, как к ним походкой ламмермурской невесты подгребает наша гусеница. В ее руке нож. Ее свадебная поступь прекрасна.
— Позвольте вам представить мою...
А с какого перепугу так возбудился Жданов, и с чего ему вздумалось представлять?.. кому она сдалась здесь...
— Представить вам Екатерину Пушкареву, мою...
— Любовницу!!! — орет Лючия, с виду не такая уж и сумасшедшая.
Ну и вид у нее, прямо скажем... ее наконец замечают, хотя и не все и не сразу, но замечают.
— Свадебное платье прошлого сезона... нет, позапрошлого. — Уверенно шепчет светленькая модель. Шатенка криво усмехается: — Какого прошлого... века, что ли?
Невеста тем временем приближается. Ее кринолин волочится по полу, кружева на лифе торчат мокрыми перьями, подрагивает прическа из липких кудрей, достойная умалишенной, да еще – очки!!! Нет, это невозможно...
— Этот мужчина – лицемер! — провозглашает она: — Рикардо... Рикардо мио... тьфу ты, то есть Андрей! Андрей милый, вот.
... Андрей, милый...
— Сейчас я.… — она откашливается и уверенно объявляет: — Сейчас я вырежу тебя.
Пафос догоняет и машет бубенчиками. Она повторяет:
— Я вырежу тебя из сердца.
В ее руке длинный нож, скорее кухонный чем кинжальный. Таким ножиком удобно разделывать курицу.
— Андрей, так уж вышло, что избавляться от тебя мне придется ножом. Выцедить всю мою глупую кровь... вырезать из нутра твой запах... твое дыханье...
Она втыкает нож себе под ребро и давит обеими руками.

Туповат, что ли, ножик, что-то трудно лезет.

Хихиканье и блестящие глаза у стенки. Это девушки Милко.

Они отходят подальше от чокнутой.

Приперлась в белом и режет себя, эка невидаль.

Она что, воображает себя оригиналкой?

Плавалагуна нашлась, тоже еще...

Хороша верная любовница!

— Да она – никакая не невеста! — перешептываются девушки, и самая смелая уверенно говорит: — Она клоун!
Она - маленький клоун в морковной кофточке!
А та хрипит, сглатывая кровь, и сползая по стенке белыми оборками продолжает свою пропаганду:
— Он использует всех вас! Так же, как использовал меня...
Ее белое платье невесты с кровавыми разводами не оперное, оно скорее водевильно. Фата падает ей под ноги, флердоранж хрустит под ее сапогами; круглые очки на нежном лице этой невесты трагично-уморительны - но ничего этого окружающие уже не видят, потому что они видят...
Да! Они видят ее – эту синюю инопланетянку из «пятого элемента»! Синюю хоботастую уродину, и ксенофобия тут нормальна – это же монстрище отвратное, это «чужое» оттенка грязный перванш – оно вызывает отвращение; и как оно только смеет глядеть человечьими глазами! и петь так, так петь... Так петь, что перехватывает горло!
Не у нее, само собой, а у тех, кто ее слушает. Она – одна против ряда модельных тел. У тел есть глаза и эти глаза – отдельно, в глазах интерес; сами же тела – ярко-манекенны, изумительны, извилисты как гиперболы и похожи друг на друга как копии. Глаза или тела ждут продолжения, и она, опомнившись, вновь тычет себя в грудь кровавым ножиком, - Андрей, я выдавлю тебя с кровью! Вырежу, избавлюсь...
Кровь действительно течет из нее быстро, крупно, стекает по все еще нежной белизне свадебного платья – кап-кап, быстрее, еще быстрее и веселее, еще быстрей! а в голове счастливый туман и боль уже не вспарывает, и наконец-то легко... — Андрей! Милый, я видела тебя во сне, и – помнишь? Там ты тоже лгал мне. Твое письмо – то, которое было не мне, оно сказало правду и теперь только кровь разделит нас...

— Что вы смотрите на нее? Прекратите смотреть!
Милко хлопает в ладоши. — Все смотрим на меня! Я знаю, как надо резать себя ножиком, только я научу вас! А не эта уродина в кровище! Как неэстетично, фу-фу-фу.
Он бросает на дергающуюся на полу кучку в кроваво-белом какую-то тряпку и деловито отходит в сторонку: — Она глупа, как все вы. Ну что это, что это за смерть? Как неуклюже. Ну кто так падает, кто? Как мешок с...
Маленький клоун Катя сбегает, не дождавшись аплодисментов. Теплая кофточка, смешные косички и очки растворяются в модной публике как кусочек сахара.

Нет, этот рафинад – отменного качества! Воистину, права восточная мудрость: чай отдельно, сахар – отдельно! В блеске тусовки наша Катя как лампочка накаливания среди холодных светодиодов. Она заметна. Все условности моды смешны, когда смотришь с расстояния в пару десятков лет. Одежда? Прическа, макияж? Какая ерунда по сравнению с жизнью. По настоящему живых, их не так-то много.
Она живая. Безумная и живая.
36.52 А они неплохо смотрятся рядышком! Колька в красном галстуке и с лакированным чубчиком – мамин лак, о какая прелесть! И мягонькая, живая страдающая Катька, неосознанно в него вцепившаяся. Жаль, что наш выбор диктует по большей части физиология, ведь неплохая парочка эти Катя и Коля, а уж детки умные будут... хотя кто знает.


Что, все еще 37 минут?
Тогда продолжение следует!