Серия №40, с самого начала.

Кружится обморочная Катька, не пожравшая ни рыбы, ни кулинарного мяса. И вообще, кажется, давно голодная.
Громко взывает к людям мальчик Андрюша. Его штанишки с высоким поясом хочется поддернуть еще повыше. Такой маленький... такой невинный... он зачем-то комментирует все свои движения и очень тихо кому-то орет: Помогите!!!
Он, что, и правда нуждается сейчас в чьей-то помощи?

Катька на столе. Искусственное дыхание рот в рот без забора воздуха у нас, простых девчонок, называется засос. Ага, и дальше я наблюдаю этот самый засос в святой позе миссионера, исполняющего гражданский долг; пугливую ручонку мальца Андрюшки на холмах и сразу же выпученные Катькины глаза и помятые губищи. Ничего вроде бы такого...
Ну ничего... но зачем так резко-то... только что целовались на столе, и вдруг идут в шарфиках и с невинными мордами прочь из ЗЛ...
Что-то здесь не так! – понимаю я и наливаю себе еще чуть-чуть...
И скоро, совсем скоро понимаю! Вернее – я вижу!
Девочки, там в левом нижнем углу экрана иконка в виде рюмашки. Или кофейной чашечки, маленькой, в таких эспрессо подают. Так вот...
На эту иконку надо нажать. А, у меня же мышь, а не сенсор!
Я нажимаю.

Я в экране, с ними. Давно пора было! Я – мышь. Летучая. А как еще пообщаться с разумными видами живых существ? Лев и Орел кивают мне: «Давай к нам, в серединку. Тут как раз кино начинается». Я радостно пищу: — Что, и часто они так?
— Каждый день кроме выходных и праздничных дней. — смешливо клекочет Орел и я вижу, что это Орлуша. Но Лев нет, он истинный Лев со всеми мужскими достоинствами льва. По эту сторону экрана все отлично понятно.
На столе целуются. Вокруг тишина безвременья и мы – трое благосклонных наблюдателей и эта невозможная парочка врунов. Он положил ее на стол поперек и держит за шею, чтобы у ней голова не падала, пока он высасывает из нее то ли язык, то ли признание. Какое-нибудь. Да, а чего это она так ожесточенно рвала себе воротник на горле? У нее там вместо пуговиц железный пояс, что ли, и папа каждый день на ключик... а, нет, это средневековье, а у нас даже не Англия перед англо-американской войной и Парижским миром 1814 года...
У нас тут вроде бы современность.
— Я играл в кино мирового класса. Гордость и предубеждение. Слышали? — благосклонно рычит Лева.
— Кого?!! — восхищенно пищу я.
— Льва, естесвенно.
— Задницу льва. — Уточняет Орлуша, а на столе продолжается графика.
Я что-то такое припоминаю... Да.

Графичность - это архиважно. Точные треугольники поднятых на мужскую спину ног: равнобедренным такой треугольник назвали не просто так. Кажется, еще Пифагор назвал. Греки знали толк в линейной геометрии. Далее у нас начинается тригонометрия. Синусоида раскачивающегося чулка, а точнее - это штанинка Катькиной колготки. Она качается. Или «он» – как правильно? Он? Чулок колготки, или может быть, один штанц? А, как ни назови, он ка-ча-ется, так графично и сладко нервно... качается и кружит. Левый чулок, черный как грех монахини — это так в духе Катеньки.
Огонь, - как сказала бы Птичка.
И еще звуки со стола, которые мы – Мышь, Лева и Орлуша, благосклонно слушаем. «Ах», еще раз «ах», далее «ох» чуть попротяжнее; графика уступает место абстракции, но это еще не сюр.

Здесь уютно. Настольная возня нас почти не отвлекает.
Мы втроем наблюдаем, обмениваемся мнениями о погоде и причинах деградации цивилизации, иногда отвлекаемся и корректно по-английски комментируем происходящий... или предлежащий? В общем, этот самый лежащий на столе прямо перед нами настольный процесс. Ах, если б вы только знали, до чего мне сейчас хорошо. Понимаете, в мышином тельце так уютно, и совершенно, ну просто абсолютно а-гормонально, мои рефлексы сейчас так просты: поесть, потом поспать... но время Луны не скоро. А пока что можно провести время в приятной компании.

На столе ахают и постанывают со знанием дела, видно, что занимаются этим регулярно. А интересно, сколько животных планеты Земля занимается сексом для удовольствия, а не под властью инстинкта продолжения рода?
— Всего трое. Мартышки какие-то, дельфины и люди. — Равнодушно рычит Лева.
Стол президента имеет форму левосторонней почки, - благостно размышляем мы далее, - это чтобы удобно было работать с документами и компьютером.


И тут меня осеняет! Чего я тут делаю-то? Я что, за этим сюда залетела?!!!
А как же эстетика? И какого... я тут зависла-то? В этой плебейской картинке, где герой маленький мальчик, которому снится «мокрый» сон, а героиня – на все готовая для него дурочка?
Лететь отсюда!!!
И я улетаю. Одно мгновение, нажатие мордочкой на рюмочку в углу экрана... ииии... вокруг меня лиловый свет. Любой мыши понятно: это – эстетика... Истинная эстетика!
Лиловая пустошь, - любуюсь я, повиснув под потолком. Как это красиво. Шелк и мягкие золотистые потоки света от бра... тени и перламутр, сполохи отражений. На лиловом блеске сплетаются обнаженные тела, и все очень точно и правильно. Они красивы – оба. Ничего смешного.
Они меняют позы.
Они красиво постанывают.
Поочередно, вежливо, чтобы не мешать друг другу. Наконец финальная дрожь, он слегка рычит и откидывается с размахом - на другую сторону лиловой пустоши. Она переводит дыхание и командует: — Кадры!
Из-за атласных занавесей окна выскакивают папарацци в полосатых жилетках. Она садится в лотос и просматривает свежие слайды.
— Прекрасно, прекрасно, — говорит она. — Вот эти кадры пойдут в завтрашнюю светскую хронику. Тебе нравится?
— Конечно, любимая. Как ты скажешь. — Быстро отвечает он с дальнего конца лилового поля. Она улыбается.
— Вот этот ряд – в семейный альбом, да, Андрюша?
— Какой? — пугается он.
— Наш! Будущий. — уверенно поясняет она.
— Будущ... щи... ий, да... — слегка заикается он и поспешно тянется широкой ладонью к ее правой ягодице. Папарацци квалифицированно лезут за портьеры, и все начинается сначала. Музыкальные стоны, графичная точность тел. У нее длинные ноги, борцовский захват и скорость горнолыжницы. Он роденовски мощен и караваджевски отчаян. Художественная графика без единой ошибки светотени, ни единого миллиметра тел не пропало зря, лиловый свет вспыхивает жадным огнем пропасти... да пропадите вы, надоели.
Хотя красиво. Очень, очень красиво.
Иииии...
И что-то здесь прохладно, так и в спячку недолго...
Я переворачиваюсь и возвращаюсь в ту тепленькую комнатку со столом-почкой. Здесь приятнее, хотя эстетика достаточно проста. А может, в этой простоте и есть смысл жизни?
На столе то же самое. Некрасиво. Ну совершенно. Ну совсем.
Совсем некрасиво болтается черная штанинка дурнушкиной колготки. Вся синусоида сбилась к чертям. Впрочем, нога приятных очертаний.
Но это не имеет значения: красивые ноги у страшилки лишь добавляют уродства личику.
Ах, это личико... он его уже все облизал. Фи.
Пора домой...

Привет, девочки!!!