Наиболее обостренно семиотическую природу постмодернистской реальности выразил Жан Бодрийяр, создатель концепции "симулякров и симуляции".
Зафиксировав размывание границы между знаковыми объектами и их реальными референциями, Бодрийяр утверждает, что в эпоху postmodernity
действительность заменяется сетью "симулякров"`-самодостаточных знаковых комплексов, уже не имеющих никаких соответствий в реальном мире. Так, по мнению философа, возникает "гиперреальность симулякров". Экспансия языка оборачивается формированием системы означающих без означаемых. Симулякры управляют поведением людей, их восприятием, в конечном счете, их сознанием, что в свою очередь приводит к "гибели субъективности": человеческое "Я" также складывается из совокупности симулякров -человек действительно оказывается "системой фраз", как сказал бы Клим Самгин.
Липовецкий М. Н. - Русский постмодернизм http://lib.rin.ru/doc/i/194653p36.html

фиксирующее феномен тотальной семиотизации бытия вплоть до обретения знаковой сферой статуса единственной и самодостаточной реальности. В данном аспекте постмодернизм развивает заложенную модернизмом идею ‘крушения реальности’, — уже Э.Ионеско фиксирует соответствующий феномен применительно к вербальной сфере: ‘слова превращаются в звучащую оболочку, лишенную смысла:... и весь мир предстал передо мною в необычном свете, — возможно, в истинном своем свете, — как лежащий за пределами истолкований и произвольной причинности’. Понятие ‘С.’ выступает базовым термином в концепции С. у Бодрийяра, согласно которой ‘замена реального знаками реального’ становится лозунгом современной культуры, эволюционирующей от парадигмы ‘отражения реальности’ до маскировки ее отсутствия, и идущей дальше, достигая современного состояния, когда означающее ‘вообще не соотносится с какой бы то ни было реальностью’ (см. ПУСТОЙ ЗНАК). В сущности С. основана на культивации и экстраполяции на все сферы социальной жизни презумпции ‘пустого знака’, т.е. исходит из фундаментального ‘отрицания знака как ценности, из знака как реверсии и умерщвления всякой соотнесенности’. Бодрийяр предпринимает анализ процесса С., понятой как ‘порождение, при помощи моделей, реального без истока и реальности: гиперреального’. В рамках С. реальное как конструируемый продукт ‘не обязано более быть рациональным, поскольку оно больше не соизмеряется с некой идеальной негативной инстанцией. Оно только операционально. Фактически, это уже больше и не реальное, поскольку его больше не обволакивает никакое воображаемое. Это гиперреальное, синтетический продукт, излучаемый комбинаторными моделями в безвоздушное пространство’ (Бодрийяр). Рассматривая современность как эру тотальной С., Бодрийяр трактует в этом ключе широкий спектр социальных феноменов, демонстрируя их симуляционный характер в современных условиях: если власть выступает как С. власти, то и сопротивление ей не может не быть столь же симулятивным; информация не производит смысл, а ‘разыгрывает’ его, подменяя коммуникацию С. общения (‘пожирает коммуникацию’). С., таким образом, располагается ‘по ту сторону истинного и ложного, по ту сторону эквивалентного, по ту сторону рациональных отличий, на которых функционирует любое социальное’. Реальность в целом подменяется С. как гиперреальностью: ‘более реальное, чем само реальное — вот таким образом оно упраздняется’ (Бодрийяр). Не замечая свершившегося, культура, однако, продолжает ‘С. реального’; в качестве симптомов этого Бодрийяр констатирует ‘непомерное раздувание... знаков реальности. Непомерное раздувание вторичных истины, объективности и аутентичности... Бешеное производство реального и референтного..: такова симуляция в касающейся нас фазе’. Даже производство становится в этом контексте сугубо семиотичной сферой: как отмечается в исследованиях последних лет (С.Лаш, Бодрийяр, З.Бауман, С.Бест, Дж.Ваттимо, Р.Виллиамс, Д.Келлер, Д.Лион, Б.Смарт и др.), в современном обществе товары артикулируются, в первую очередь, не в аспекте своей потребительной или меновой стоимости, но в аспекте стоимости знаковой. В этом же ключе Джеймисон фиксирует квазисемиотизацию и феноменов художественной культуры: ‘звезд — наподобие Мерилин Монро, — которые сами по себе трансформировались в товар (commodified) и превратились в свои собственные образы’. Аналогичные аспекты отмечает и Р.Барт (‘Лицо Гарбо’). Подобная переориентация философии постмодернизма окончательно упраздняет какую бы то ни было возможность мыслительного движения в рамках субъект-объектной оппозиции — субъект-объектное отношение растворяется в игре дискурсивных кодов (см. БИНАРИЗМ). Это задает в постмодернистской системе отсчета специфическую артикуляцию бытия, субъекта и опыта: человек как носитель культурных языков (см. СМЕРТЬ СУБЪЕКТА) погружен в языковую (текстуальную) среду, которая и есть тот единственный мир, который ему дан, как пишет Р.Барт, если древние греки ‘взволнованно и неустанно вслушивались в шелест травы, в журчание источников, в шум ветра, одним словом — в трепет Природы, пытаясь различить разлитую в ней мысль’, то ‘так и я, вслушиваясь в гул языка, вопрошаю трепещущий в нем смысл — ведь для меня, современного человека, этот язык и составляет Природу’. В этом отношении, по Р.Барту, практически нет разницы, интерпретировать ли человека как стоящего ‘перед лицом мира’ или как стоящего ‘перед лицом книги’. Бодрийяр постулирует своего рода победу спекулятивного образа реальности над реальностью как таковой (‘Злой демон образов’): образ ‘навязывает реальности свою имманентную эфемерную логику, эту аморальную логику по ту сторону добра и зла, истины и лжи, логику уничтожения собственного референта, логику поглощения значения’, он ‘выступает проводником не знания и не благих намерений, а наоборот, размывания, уничтожения значения (события, истории, памяти и так далее)’, в силу чего современная культура утрачивает живое ощущение жизни, реальное ощущение реальности. Все это заменяется С. реальности, с одной стороны, и С. ее переживания (‘прохладное’ осуществление наслаждения) — с другой. Соответственно феномен ‘объективности’ оказывается в этом контексте ‘просто одной из форм воображаемого’ (Р.Барт). Программное утверждение того обстоятельства, что единственной реальностью, представленной в языке, является сама реальность языка, реализующего себя во множащихся текстах, заставляет постмодернизм, расставляя точки над i, постулировать своего рода власть языка, формирующую мир соответствующего дискурса, не претендующего, однако, на статус референциональной онтологии. Онтология в качестве системно организованной категориальной матрицы для описания бытия вне его культурной ангажированности в принципе невозможна в постмодернистском контексте исчерпывающего (в смысле: исчерпывающего объект до дна) семиотизма. При таком подходе культурная универсалия бытия фактически совпадает с универсалией текста (так, Джеймисон говорит о ‘фундаментальной мутации самого предметного мира, ставшего сегодня набором текстов’). Таким образом, культура постмодерна задает особую артикуляцию мира, в рамках которого бытие предстает как жизнь языка (процессуальность плюральных игр означающего, осуществляющихся по имманентным внутриязыковым законам), понятая в качестве не просто самодостаточной, но исключительной реальности. Презумпция отказа от идеи референции (см. Означивание) в контексте концепции С. оборачивается презумпцией принципиальной семиотичности и, следовательно, вторичности данной человеку реальности. Постмодернистская рефлексия фундирована радикальной трансмутацией традиционного понимания культуры в качестве ‘зеркала мира’: презумпция принципиального квазисемиотизма культуры постмодерна лежит в основе ее интерпретации современными исследователями (Дж.Вард, Д.Харвей и др.) в качестве ‘зеркала зеркал’. В этом вторичном зеркале, заданном языком, значимыми, по оценке С.Беста, Д.Келлера, Д.Лиона и др., являются не объективные реалии, но претендующие на статус таковых интенции сознания к самовыражению, а текст, как пишет В.Лейч, оказывается ‘полем дифференцированных следов, касающихся его субъективного ‘я’. Следовательно, по формулировке Р.Барта, сознание никоим образом не является ‘неким первородным отпечатком мира, а самым настоящим строительством такого мира’. В этом контексте Б.Смарт оценивает когнитивную стратегию постмодернизма как переориентацию с ‘рассудка’ как самодостаточной и абсолютной ценности к конструктивному ‘воображению’. Самая кажущаяся непосредственность объекта оказывается сугубо вторичным конструктом, базирующимся на системе избранных аксиологических шкал и культурных приоритетов: по оценке Мерло-Понти, объект возможен лишь в результате семиотического усилия субъекта. Таким образом, согласно рефлексии Лиотара, парадигма постмодернизма зиждется на радикальном отказе от идеи первозданности, автохтонности, несконструированности культурного объекта. В этой ситуации единственная реальность, с которой имеет дело культура постмодерна, это ‘знаковая реальность’ (Б.Смарт), ‘вербальная реальность’ (Р.Виллиамс) или ‘гипер-реальность’ (Д.Лион). Даже в рамках концепций социологически ориентированных мыслителей, относящих себя к методологии постмодернизма (Бауман, С.Бест, Дж.Ваттимо, Д.Келлер, Б.Смарт и др.) обнаруживается программный отказ от идеи реальности и полное исключение соответствующего понятия из концептуальных контекстов. (см. также СИМУЛЯКР .) http://dic.academic.ru/dic.nsf/history_ ... 0%98%D0%AF

Единая установка, совмещающая генеральные требования времени, зрительские запросы и личное отношение к задачам кинематографа, определяет характер всех музыкальных комедий И. Пырьева, последней из которых стал фильм «Кубанские казаки». (где здесь можно найти реальную реальность? это установка на создание заказного симулякра)
Если для одних замыслов режиссера паролем становилась слово «выставка», то «ярмарка» стала здесь ядром замысла. «Ярмарка –это прежде всего зрелище красочное, яркое, зазывное, – писал режиссер. — Помимо торговли на ярмарках всегда были карусели, цирк, балаганы. Те, кто ехал на ярмарку из деревень и сел, надевали и лучшую одежду, запрягали лучших коней, да не в простую сбрую, а в праздничную.
Образ ярмарки пришелся впору потому, что Пырьев стремился создать модель желаемого, воссоздавал идеальный, водевильный мир, показательную жизнь, образцовый праздник. (Он не идеализировал - он именно создавал модель того, чего не было в реальности! как мир Диснейленда)
Пресечение старых народных традиций вызывало у режиссера резкое противодействие. Он настаивал на их возрождении, причем возрождении площадном, в балаганно-карнавальном виде, а не в виде стилизации. В сказку он был способен вдохнуть живой дух, найти плодотворные окончания основ народной энергетики. Не было ярмарок, не было изобилия. Был голод, была разруха. Но и в эти тяжкие времена люди не должны забывать о возможном или даже мечтаемом. На этом стоит русская сказка, использующая множество чудес, помощь волшебных щук, коньков–горбунков и волков для того, чтобы герой сказки мог достичь простых благ, чтобы сбылись его нормальные, заветные желания. Герои Пырьева могут спорить, показывать характер, соперничать, в соперничестве ставя рекорды, добиваясь успехов. В помощь им — музыка Исаака Дунаевского, мелодичность которой способна придать особое обаяние каждому из героев и строю фильма в целом.
Некоторый схематизм и упрощенность фабулы замечательно компенсируются актерами, среди которых — Марина Ладынина и Сергей Лукьянов несомненно лидируют. Каждый персонаж фона характерен: в нем и тип, и характер. Каждая сцена — забавное или драматическое происшествие, ведущее к предсказуемому счастливому финалу. Пырьев знал, чего хочет: он стремился сохранить в замордованном жизнью человеке с его страхами, с его сознанием обреченности хоть капельку сказочной веры в то, что минует лихолетье, что все изменится. И приходящий в кинотеатр зритель действительно на полтора часа сам становился законным участником этой особой параллельной жизни, в которой черпал силы и уверенность, если не в завтрашнем дне, то в собственной душе. (http://dic.academic.ru/dic.nsf/enc_cinema/9562/%D0%9A%D0%A3%D0%91%D0%90%D0%9D%D0%A1%D0%9A%D0%98%D0%95)

Еще Андрей Синявский в своем трактате «О социалистическом реализме» (1959) охарактеризовал этот «творческий метод« как соединение несоединимого реалистического психологизма и социалистической телеологии, героического энтузиазма и пристрастия к жизнеподобным деталям. Причем Синявский не столько осуждал соцреализм за отсутствие цельности, сколько находил в этом действительно новое качество, которое требует открытого признания и эстетического осмысления, демонстрируя чудовищный эклектизм соцреализма, Синявский уже в то время допускал толику остраненного эстетического любования этим эклектизмом и призывал к тому, чтобы сделать его творчески сознательным, обнажить прием сочетания несочетаемого и насладиться его гротескным, ироническим эффектом. Соцреализм, следующий совету Синявского, - это уже и есть соц—арт, постмодернизм. М.Эпштейн "Постмодерн в России. Литература и теория"

Таким образом, в культурном развитии 20-го века вырисовывают ся три основных периода:
1. Серьезный пуризм: авангард, или ранний модернизм — первая треть 20-го века.
2. Серьезный эклектизм: социалистический реализм в СССР, высокий модернизм на Западе — вторая треть века.
3. Игровой эклектизм: постмодернизм — последняя треть 20-го века.
и он же:
Период соцреализма — подчинение всей действительности системе преобразующих ее идей, создание всеохватывающей гиперреальности.
Период соц-арта — осознание условно-знакового характера этой гиперреальности и взаимодействие с ней по правилам заостряющей иронии, пародии, игры. http://lib.rus.ec/b/204118/read
и
Соц-арт раскрывает эстетическую общность коммунизма и постмодерна, их гиперреальную природу, эклектизм, цитатность, холодную страсть к идеологическим аллегориям.
Если соцреализм — это коммунизм в момент разрыва со своим модернистским прошлым, то соц-арт — это коммунизм в момент признания своего постмодерного будущего.
и
..Хотя из девяти вышеизложенных тезисов вытекает поразительное сходство постмодернизма с коммунизмом, было бы преждевременно ставить между ними знак тождества. Коммунистической эстетике еще недостает игровой беспечности и иронического самосозналия зрелого постмодернизма. Коммунизм — это постмодернизм с модернистским лицом, которое все еще несет выражение эловещей серьезности.

*Замечательная совершенно книга

Экстенсионал - термин семантики, обозначающий объём понятия, то есть множество объектов, способных именоваться данной языковой единицей. Например, в экстенсионал понятия «человек» входят все объекты, обладающие свойством «быть человеком»
http://ru.wikipedia.org/wiki/%DD%EA%F1% ... E%ED%E0%EB

ЭКСТЕНСИОНАЛЬНОСТЬ
- объемность; сведение содержания, понятий, утверждений, контекстов к их объемам. Экстенсионалом языкового выражения в логике называют обозначаемый им объект или класс объектов. Экстенсионалом собственногоимени является обозначаемый им объект; экстенсионалом общего имени будет класс обозначаемых им объектов; экстенсионалом предикатноговыражения называют класс предметов, обладающих соответствующим свойством, и т. п.
ЭКСТЕНСИОНАЛЬНЫЙ КОНТЕКСТ
— предложение или совокупность взаимосвязанных предложений, говорящих только об экстенсионалах входящих в них выражений. Критерием для отличения экстенсиональных контекстов от неэкстенсиональных является принцип взаимозаменимости: если при замене двух выражений с одним и тем же экстенсионалом в некотором предложении это предложение остается истинным, то, значит, мы имеем дело с экстенсиональным контекстом. Если при такой замене истинное предложение превращается в ложное, значит, контекст неэкстенсионален. Напр., выражения «высочайшая вершина мира» и «Эверест» обозначают один и тот же объект, т. е. имеют один и тот же экстенсионал. Рассмотрим истинное предложение «Высочайшая вершина мира находится в Гималаях». Если в этом предложении мы заменим выражение «высочайшая вершина мира» экстенсионально эквивалентным выражением «Эверест», то предложение останется истинным: «Эверест находится в Гималаях». Следовательно, это предложение экстенсионально: для него важен только экстенсионал входящих в него выражений. Рассмотрим другое истинное предложение: «Н. не знал, что Эверест является высочайшей вершиной мира». Если мы проведем в нем замену, аналогичную предыдущей, то получим: «Н. не знал, что Эверест является Эверестом». Последнее предложение явно ложно, следовательно, контекст неэкстенсионален. Для него важны не только экстенсионалы входящих в него выражений, но и их интенсионалы, смыслы (см.: Имя, Интенсионал и экстенсионал).
http://mirslovarei.com/content_fil/jeks ... t-927.html