общее наименование для ряда течений в философии и гуманитарных науках, маркированных критической дистанцией по отношению к структурализму как научной парадигме, получившей признание в 1960-е гг. Постструктурализм часто объединяют с «постмодернизмом», однако предпочтительнее рассматривать постструктурализм отдельно, имея в виду определенный корпус теоретических установок и интеллектуальных стратегем.
В целом, постструктурализм можно представить как развернутую критику структурализма и связанного с ним образца научности, организованную по нескольким направлениям. В качестве непосредственных предпосылок постструктурализма выделяют ряд событий в общественной жизни, тесно связанных со всей сферой интеллектуального производства. Так, события 1968 года пометили определенный разрыв со структурализмом, их лозунгом стала фраза «Структуры не выходят на улицы», которая мыслилась как неспособность структуралистской теории справиться с реальными социальными трансформациями. Немалое значение для появления поструктуралистских направлений в философии имело и собственное развитие структурализма. Одним из наиболее ярких примеров являются исследования лидера этнологического структурализма К. Леви-Строса, который вводит понятие «плавающего означающего», подразумевающее существенно иное отношение к логике семиотической и социальной структуры, а также приходит к выводу о невозможности отличить собственное исследование от исследуемого материала, например, мифов, поскольку само научное исследование представимо в качестве мифа о мифах, то есть в виде обширной системы цитирования и переписывания множества мифов.
В постструктурализме выделяют несколько направлений, определимых по рассматриваемым проблемам и точкам приложения критических усилий. В «текстуальном» постструктурализме разрабатывается представление о невозможности строго структурного описания текста, предполагавшегося в тех его моделях, которые первоначально были перенесены из структурной лингвистики.
Текст или «гипертекст» строится как открытая автореференциальная система цитирования, прочитываемая при помощи множества кодов, перечень которых всегда остается незавершенным, повторно изобретаемым. Подобный взгляд на текст демонстрируется в одном из манифестов постструктурализма — «S/Z» Ролана Барта.
Теория гипертекста стала базовой для ряда литературоведческих школ, позволив отказаться от традиционной и даже «новой» критики. Текст у Барта оказывается динамическим образованием, любая структурная единица которого может быть проинтерпретирована в терминах иных единиц, в ссылке на другие, пусть и не актуальные, «единицы» текста. Таким образом, само представление о возможности выделения некоторых инстанций структурного анализа систематически оспаривается, уступая место теории «удовольствия от текста», которое рождается в результате существования принципиально неустранимых текстовых разломов, скольжений, которые препятствуют осуществлению любой герменевтики текста.
Существенным моментом постструктуралистского понимания текста является «децентрация», то есть отсутствие жесткой привязки как к плану «реального» (описываемого текстом, сюжета и т.п.), так и к плану выражения, то есть к субъекту. Текст не является прямым «выражением» говорящего субъекта, напротив, субъект представляется функцией языка. Такой взгляд, распространенный и в самом структурализме, усиливается тем, что «прагматика» языка получает отсроченный характер, текст, вне которого ничего нет, не образует каких бы то ни было границ, на которых можно было бы испытать «действие текста».
Ведущим направлением постструктурализма стала деконструкция, понимаемая достаточно широко, то есть не только как деконструкция текстов западной метафизики, но и как общий «метод» исследования литературных текстов. Деконструкция предполагает возможность выделения инстанций, которые не могут быть описаны как элементы структуры. Так, исследуя работы К. Леви-Строса, Ж. Деррида обращает внимание на функционирование такого понятия как «инцест», одновременно и базового для мифологии, и внешнего для нее. Инцест — это и понятие культуры, и нечто, целиком противоположное культуре, то есть инстанция, которая различает культуру и природу, не являясь ни тем, ни другим. Систематическое обнаружение подобных неразрешимых в структурных оппозициях инстанций, получив название «деконструкции», стало основой для критики структурализма как метафизической теории, предполагающей обнаружение одного или нескольких центров структуры. В рамках деконструкции утрачивают свое значение такие оппозиции структурализма как «означающее/означаемое» или «синтагматика/парадигматика». Текст представляется в виде «палимпсеста», множества неприсутствующих или присутствующих в форме «следа» слоев других текстов. Деконструкция не ограничивается построением «теории» текста, выдвигая определенный корпус онтологических заключений, главное из которых состоит в необходимости деконструкции использования самого «термина» «бытие», представляющегося в качестве истины всех остальных слов.
Параллельным и во многом противоположным по отношению к деконструкции постструктуралистским течением является «генеалогия власти» Мишеля Фуко, а также «шизоанализ» Ж. Делеза и Ф. Гваттари. Если концепция Фуко периода «Слов и вещей» получила признание в качестве одной из наиболее успешных реализаций структуралистской парадигмы, то такие работы, как «Надзирать и наказывать», «Рождение клиники», «История сексуальности» стали базовыми для постструктуралистского подхода. В «Словах и вещах», дискурс и эпистемы, от которых он производен, представляются замкнутой реальностью, требующей относительно автономного способа исследования. Однако проект «археологии знания» сталкивается с проблемой перехода от одной эпистемы к другой, а также с вопросом о собственном функционировании каждой из эпистем. Инстанции и пространство власти, анализируемые в работах позднего Фуко, становятся «внешним» самого знания, которое, однако, не может быть подвергнуто редукции. Для самого Фуко подобный переход не представляется революционным, скорее, речь идет о расширении и углублении исследования, смене ракурсов и новой постановки вопросов обоснования знания. В «генеалогии власти», подразумевающей реконструкцию способов организации современного общества путем применения различных властных практик, то есть практик манипулирования другими, практик интернирования и демаркации, дискурс выступает в качестве одного из «элементов», то есть автономная логика дискурса размыкается в сторону всегда открытого поля властных отношений, которые уже не могут быть организованы согласно этой логике.
«Шизоанализ» Делеза и Гваттари наиболее тесно связан с политическими событиями 1960-х гг., представляя собой радикальную критику не только капиталистического общества, но и структурного психоанализа Лакана. Если для последнего единственной сферой анализа было воображаемое и символическое, то есть способы, посредством которых субъект получает признание другого субъекта, всегда опосредованное языком и социальными нормами, то шизоанализ претендует на вскрытие «реального», оставшегося за бортом лакановского психоанализа. По мнению теоретиков шизоанализа, структурализм приводит к господству «означающего», «имени Отца», заявленного как базовый объяснительный принцип как у Фрейда, так и у Лакана. За структурами воображаемого и символического разыгрывается игра «машинного бессознательного», реализующаяся не благодаря диалектике желания, а путем детерриториализации, постоянной смены кода собственного желания и желаемого. Провозглашенный Делезом и Гваттари отказ от означающего предполагал отказ от главной психоаналитической структуры — «Эдипова треугольника» и, как следствие, принципиальное недоверие к культуре, базовым понятием которой стал «невроз». Героем шизоанализа становится «состоявшийся шизофреник», то есть не всем известный и карикатурный субъект клинического вмешательства, а «объект» машинного желания, занимающийся позитивным раскодированием потоков желания.
На протяжении своего формирования концепции постструктурализма, не подвергаясь жесткой кристаллизации, оставались связанными с более широким культурным контекстом, примыкая и сливаясь с обобщенным феноменом «постмодернизма». Прямое использование постструктуралистских сюжетов можно выделить не только в работах самых разных мыслителей (кроме уже упомянутых отметим Ж. Бодрийара, Ю. Кристеву, Л. Иригарей, Д. Батлер, Ф. Джеймисона, Ж.-Ф. Лиотара), но и в искусстве (например, у Ж.Л. Годара или Вуди Аллена), литературе (классический пример — У. Эко и Х. Л. Борхес). В 1990-е гг. постструктуразизм в значительной мере теряет свое относительное концептуальное единство, одновременно растет его критика извне, в том числе и со стороны представителей естественных наук.
http://www.megabook.ru/Article.asp?AID=663887 ПОСТСТРУКТУРАЛИЗМ
- совокупное обозначение ряда подходов в социо-гуманитарном познании 1970-1980-х, ориентированных на семиотическое истолкование реальности (“текстуализованный мир” П.), опирающихся, подобно структурализму, на концепцию знака как единства означающего и означаемого, но осуществляющих пересмотр структуралистской парадигмы в плане центрации внимания на “внеструктурных” параметрах (“изнанке”) структуры и связанных с их постижением когнитивных процессах. Получил развитие сначала во Франции, а затем в США. П. обычно связывают с именами Деррида, Делеза, Гваттари, Бодрийяра, Кристевой, Лиотара, К.Касториадиса, “позднего” Р.Барта, Фуко, а также ряда других исследователей. П. унаследовал от структурализма определенную общность проблемного поля и отсутствие собственной цельной программы.
Иногда П. характеризуют как попытку осуществить то, что не удалось сделать на первом этапе, и, следовательно, как закономерное развитие структурализма, выявление его апорий и парадоксов.
Обнаруживается взаимная дополняемость структурализма и П., так или иначе опирающихся на концепцию знака как единства означающего и означаемого и особый интерес к проблемам языка.
Налицо двойная проблематичность П.: 1) эпистемологическая проблема: является П. простой трансформацией (“траекторией перемещения, а не отказа”, согласно Р.Барту), мутацией или радикальным переворотом?; 2) “географическая” проблема определения границ: если хронологический рубеж датируется 1968, то теоретически П. пересекается с семиотической теорией, постмодернизмом, леворадикальными течениями, различными литературными практиками (например, с американским деконструктивизмом, для которого деконструкция не более чем методика анализа текстов). Впрочем, постструктуралисты сами настаивают на относительности всяких границ (между означаемым и означающим, философией и литературой, литературой и критикой), что, в частности, характеризует их аксиологические ориентации.
Учитывая все разнообразие постструктуралистских практик и их терминологическую необычность, затрудняющие интерпретацию (в общепринятом понимании этого слова), тем не менее можно эксплицировать ряд основных задач, выдвигаемых П.: 1) критика западно-европейской метафизики с ее лого-центризмом, проблема кризиса репрезентации; 2) демистификация, изобличение, фиксация возникающих на всех уровнях очагов власти стратегий принуждения, сокрытых под оболочкой бессознательного; 3) поиск зон свободы – маргинальных, находящихся за пределами структуры, но оказывающихся в результате в качестве предельной, далее нерасчленяемой реальности, не контролируемой силами власти (желание, история, “хаосмос”, аффекты, тело, жест и т.д.). Нужно иметь в виду, что “вне текста” для П. нет ничего, реальность для него – это по преимуществу языковая реальность (текстуализованный мир). Постструктуралисты, анализируя европейскую метафизическую традицию, усматривают главную ее особенность в логоцентризме (Деррида). Понятие Истины (в П. – “Трансцендентальное Означаемое”) – это порождение логоцентрического сознания, стремящегося во всем найти порядок и смысл, отыскать первопричину, а точнее – навязать их всему, на что направлена мысль человека, но при этом не способного постичь и выразить алогичную сущность мира, налагающего в силу своей косности запрет на любые свободные интерпретации. Порочная практика, по оценке П., насильственного овладения текстом (направленная на поиск Истины) восходит к гуманистам, для которых понять текст значило “присвоить” его себе, подчинив смысловым стереотипам, господствовавшим в их сознании. Навязывание тексту его формы осуществляется “говорящим Субъектом”, картезианским “cogito”, предающимся иллюзии о независимости, автономности своего сознания. Это и есть тот “классический центр”, который, пользуясь привилегией управления, структурирования, сам в то же время остается вне структурного поля.
Согласно П., текст всегда задается собственным комментарием: интерпретация литературного текста, наравне с его “объектом” и “предметом” относятся к одному проблемному полю. Интерпретация выступает, таким образом, атрибутом литературного корпуса: каждый литературный объект определенным образом дистанцирован относительно своего “имманентного” значения, а следовательно, необходимо содержит интерпретационную составляющую.
Оппозиция между текстом как объектом и внешними ему интерпретациями (классическая парадигма) замещается в П. представлением о континууме бесконечного литературного текста, который всегда выступает своей собственной интерпретацией и тем самым дистанцирован сам от себя. В итоге для П. в высшей степени характерно истолкование любого теоретического текста как литературного. А следовательно, П. выносит за скобки претензии всякого текста на истинность, реконструируя текстуальные механизмы, продуцирующие “эффект истинности”. (По мысли Хабермаса, П. присуща своеобычная универсальная эстетизация, посредством которой “истина” в своем пределе редуцируется к одному из стилевых эффектов дискурсивного выражения.)
Согласно П., классицистское сведение риторических приемов к внешним средствам выражения, не связанным каким бы то ни было образом с планом содержания, иллюзорно. Стилистические приемы построения текста необходимо задают его внутреннее понятийное содержание. При этом, согласно постструктуралистским моделям, нулевая степень любого метаязыка – естественный, обычный язык – содержит в себе все мыслимые интерпретации всех метаязыков: обычный язык, таким образом, выступает фундаментальным метаязыком. Естественный язык являет собой собственный метаязык, он самореференциален, конституируясь в пространство бесконечного саморефлексивного движения. Предполагается, что объективный мир всегда оказывается структурирован при помощи тех или иных языковых средств. Согласно П., не может существовать чистого языка-объекта, который был бы способен функционировать как абсолютно прозрачное средство означивания предзаданной ему действительности. Всевозможные “объективные заключения” о природе вещей всегда неизбежно само-дистанцированы, имманентно включая в себя отклонение означающего от собственного “буквального смысла”. Постструктуралисты подрывают представление о референции, о бытии как присутствии. Претензии на репрезентацию, на соотнесение текстов культуры с реальностью несостоятельны, означаемое не существует, оно – всего лишь иллюзия. По Бодрийяру, современность характеризуется скрадыванием различия между реальностью и ее представлением, остаются одни лишь “симулякры”, не обладающие никакими референтами, имеющие отношение только к собственной воображаемой реальности. Означающее теряет свою непосредственную связь с означаемым вследствие “отсрочки”, откладывания в будущее представления об означаемом явлении. Знак обозначает скорее “отсутствие” предмета, а в конечном счете, и принципиальное отличие от самого себя. П. утверждает необходимость игрового отношения к смыслу вообще, выдвигает принцип “диссеминации” (Деррида), т.е. рассеивания, дисперсии любого смысла среди множества дифференцированных его оттенков, идея “различия” должна уступить место идее “различения”, что означает конец власти одних смыслов над другими. Отсутствие предельного значения открывает неограниченное пространство для движения означающих, что фиксируется в понятии “гено-текст” Кристевой. Взгляд на мир только через призму означающих снимает проблемы объективности, метода, истины, обесценивает научное знание. Но это происходит еще и потому, что “науке предопределено насилие”, она связана с признанием порядка, который определяется властными отношениями (М.Серр).
Постструктуралисты пытаются обнаружить за всеми культурными феноменами дискурс власти, всепроникающая способность которой позволяет ей “пересекать”, “координировать”, “прерывать” любые социальные структуры и установления, что дает возможность Делезу говорить о “древоподобности” власти. Язык, символизирующий собой любые формы принудительной власти, функционирует как такого рода древоподобная структура. Как можно разрушить эту властную машину языка и противостоять принудительной силе тотальной бинаризации всей культуры? Такую вожделенную зону свободы, где законы силы, господства и подчинения не действуют, представляет собой, согласно П., Текст – авансцена борьбы множества сил, равноправных дискурсов, являющихся одновременно объектами борьбы за власть, но также и сильными властными позициями.
По существу, это “интертекст”, предполагающий соответствующую “революционную” процедуру чтения (Ф.Соллерс) и элиминирующий традиционную фигуру Автора (Р.Барт, Фуко). Главное предназначение текста – увернуться от власти. Поиск “глубинного, подрывного значения”, “истинного уровня языка” (Деррида), не подвластных общепринятым кодам и структурам, обнаруживает значимость элементов внесистемных, маргинальных, асоциальных. Возможно, именно они являются онтологической основой предельной, нередуцированной реальности (“уровень бытия желания”). Прорисовывается “изнанка” структуры, размываются границы внутреннего и внешнего в искривленном пространстве современной культуры.
Своеобразие П. состоит в том, что он легитимировал пересмотр многих классических философских понятий, обозначил новую картографию культурного пространства. В отношении постмодернизма П. может быть рассмотрен как наиболее фундаментальная его теоретическая предпосылка (см. Постмодернизм, Постмодернистская чувствительность) – в сугубо концептуальном отношении, ибо в отношении персональном невозможность исчерпывающе четкого дистанцирования “постструктуралистского” и “постмодернистского” этапов развития творчества того или иного автора является скорее правилом, нежели исключением. (См. также Автор, Ацентризм, Власть, Генотекст, Фенотекст, Differance, Лого-центризм, Метафизика, Метафизика отсутствия, Означаемое, Означающее, Пустой знак, Рассеивание, Симулякр, “Смерть Автора”, Трансцендентальное означаемое, Чтение.)
http://www.philosophydic.ru/poststrukturalizm
Со львом я по-прежнему не могу их связать, но эти прилагательные все же вызвали у меня другую ассоциацию, где я увидела его именно таким, как вы и описали: бессильным и страдающим - в финале-погоне за Катей в ресторане "Лиссабон", помните тот еще разбор в "Спорах" в сентябре? только животное здесь совсем другое рядом с ним возникает в кадре (это опять о метонимии в кадре)... как и позже возглас всей теплой компании на постели ОВ дружно прокричит: "Серый козел!" - непосредственно перед появлением там Жданова в 110 серии перед дракой.
не проще всего будет? Подставляем значения: бюст Наполеона замещает Воропаева, кубик рубика-его головную боль по выплате долга= двойная метонимия, если только Sonya не объяснит это лучше меня 
но что-то вроде моего представления о том, что Жданов не спал ни с одной женщиной из-за денег,постов, бизнеса...
Клещами ничего не вытянешь, а то что вытянешь окажется одним сплошным противоречием! - То на "Служебный роман" ориентировались, то на "Золушку", то по мотивам "Девчат" снимали, и разумеется, адаптация БД на российской почве была сделана..- все флаги в гости к нам! - и о качестве работы то же самое: от ученического до высочайшего художественного уровня-нужное отметить галочкой на свое усмотрение 
