|
- 6 -
Дневник всегда помогал мне. Вот и сейчас, пережив эту неделю заново на бумаге, я понимаю, что правильно сделала, предложив Андрею помощь…
Да, я не хотела нашей встречи. Я боялась нового вранья, боялась опять запутаться в клубке сомнений, подозрений. Боялась собственных мыслей вроде той, что Кира сама дала распоряжение Клочковой солгать Коле - из-за доверенности, когда-то отчет, теперь - доверенность, ну разве можно не бояться подобных мыслей?..
И Андрей понял все это. И не стал говорить о том, что мучает меня, ни словом, ни намеком, кроме вырвавшихся в первый день нескольких фраз. И я знала, что могу спокойно находиться рядом с ним, не боясь, что боль перечеркнет меня всю, всю снова. Он добрый. Никогда не думала, что еще раз напишу это, после того, как он оступился сам и растоптал - меня… Не могу бороться с собой. Я всегда знала, что он добрый, знаю это и сейчас.
Я не хочу думать о том, что сообщила Клочкова или он сам, сказав, что искал меня, - я знаю только, что ему действительно было плохо. Он пострадал и из-за меня тоже. И я должна помочь ему вернуть себя и… и, может быть, вернуться в «Зималетто». Не ему - себе должна…
Он, конечно, ни о чем таком не говорит. Только о будущем. И я тоже не буду говорить о «Зималетто», пока не буду. Просто буду рядом, если он согласится.
Но он не соглашается… Приехал сегодня рано, еще не было 11. В последний раз. «Катя, ты уже совсем здорова», - сказал, когда мы вышли на улицу, и долго, задумчиво смотрел на меня. Я поняла, это означало: …и мне больше нечего здесь делать. Он прав, но… но я не могла просто так отпустить его. Не попытавшись.
Мы прошли под аркой - в ней, как в тоннеле, всегда было не только темнее, но и прохладней, чем на открытом воздухе. Вышли на свет - и одновременно отвели глаза от скамьи, стоявшей довольно далеко от подъездов, в гуще кустарников, - все это по вечерам привлекало таких, как Витька, но теперь двор был тих… Мы не смогли бы сидеть рядом, нельзя было этого себе представить.
Вчера, когда температуры уже не было и я чувствовала себя намного лучше, находясь в комнате вдвоем, как несколько дней подряд до этого, - мы впервые ощутили смущение, неловкость. И он, сидящий на стуле близко к кровати, и я, лежащая в постели, - мы вдруг стали каждый сам по себе, отдельно, почувствовали себя теми, кем были, а не больной и навещающим ее сердобольным гостем…
Мы миновали скамью и медленно шли дальше.
- Андрей Палыч, выслушайте меня. Пусть все действительно осталось в прошлом, все ошибки... но я не могу оставаться в стороне. Потому что в том, что случилось, есть и моя вина.
- Катя…
- Нет, послушайте! Вы сами говорили: фирма проблемная, долги, отношения с банками напряженные. Я могла бы помочь, пока фирма встанет на ноги. Это трудно, вы сами знаете, что трудно, и без помощи вам не обойтись.
- Катя… Осторожно, - он отвел ветку дерева перед моим лицом; еще чуть-чуть, и она хлестнула бы меня. - Ты не представляешь, как я рад, что ты не сердишься на меня. - Взволнованный, он остановился и повернулся ко мне. День был теплый, но пасмурный, и я могла рассмотреть каждую черточку на его лице. - И самым большим счастьем для меня было бы работать с тобой, поверь… Но я справлюсь. - Он посмотрел куда-то за мое плечо, куда-то мимо меня. - Я сам заварил эту кашу и должен сам выбираться.
- Я это понимаю, и так и будет! Но, как вы говорите, кашу мы заварили вместе, и нет ничего плохого в том, что вам кто-то будет помогать…
- Кто-то, - эхом произнес он и вдруг посмотрел на меня, прямо в глаза. - Катя, в «Фэшн текстиль» отличный финансовый сектор. Опытный экономист с большим стажем и блестящим послужным списком; бухгалтер, закончившая твою альма-матер, и тоже с красным дипломом… Волноваться не о чем. Они справятся. Мы - вместе - справимся…
Это значило: без тебя. Без вас, Катерина Валерьевна.
Чтобы поддержать его, я улыбнулась, но стало очень тоскливо. Представила себе много, много дней, один за другим, в агентстве Юлианы, которое больше не твердь, а раскисшая весенняя дорога, и идти по ней - только усилия, только труд, однообразный, скучный, больше ничего… Ни пенья птиц, ни цветка у обочины, ни постоялого двора с гостеприимно теплящимися в сумерках окошками. Ни-че-го…
Андрей, наверное, понял, почувствовал что-то, потому что мягко сказал:
- У меня все будет в порядке… ведь это единственное, что тебя волнует, правда? - И он как-то странно поглядел, даже чуть приблизился ко мне... Холодком дохнуло… тем самым, холодком страха. В этом холодке могли быть цветы и уютные постоялые дворы, а могла быть - смерть… Я отступила на шаг. Андрей усмехнулся. - Ты жалеешь меня, но, уверяю, уже скоро ты убедишься, что для этого нет оснований. Иначе ни в чем не будет смысла; из-за чего тогда я затеял всю эту кутерьму со своим увольнением?..
Я стояла, пытаясь успокоиться и сосредоточиться. Ему неприятно мое сочувствие, и поэтому он отказывает мне. Мужчине, да еще бывшему начальнику, может не понравиться сочувствие женщины, подчиненной… но ведь раньше он с благодарностью принимал его? Я была нужна ему, он гордился моей поддержкой. Вероятно, то, что между нами произошло, изменило его отношение, - или это снова ошибка. И никакой потребности в моей поддержке он никогда не испытывал... Еще недавно я твердо знала ответ на подобные вопросы. Теперь - нет.
- А жалеть - это плохо? - спросила я.
- Не плохо - но только если это касается и того, кто жалеет, Кать.
- Меня касается. - Это по крайней мере я уже знала твердо. - Это нужно - мне…
- Хорошо, хорошо, Кать, - нетерпеливо и уклончиво ответил он…
Он почему-то не верил мне, и этот разговор был неприятен ему. Я могла бы, как раньше, удовлетвориться горькой, но ясной мыслью о том, что не мое сочувствие - я сама ему неприятна. Но куда девать слова о «самом большом счастье» в молчаливом вотуме доверия, установившемся между нами за эти семь дней?.. Я боролась со своим недоверием, я объявила ему войну.
Он уезжал от меня уже навсегда… Мы стояли у машины, и он держал мою руку в своей. Я хотела «выскользнуть», потому что боялась не спрятать дрожь, но Андрей «задержал» меня. На этот раз холодка я не почувствовала...
- Катя, я хочу, чтобы ты знала: я многого не сказал тебе. Я боюсь за тебя... И я не уверен... не знаю, как это отразится на других людях, не только на нас с тобой. Ты понимаешь?
Мое сердце упало и, вернувшись, застучало вдвое быстрей. Господи, я любила его. Оказывается, я ждала этих слов, как прежде, но любила его еще сильней…
Его настойчивый взгляд жег мне глаза, и я опустила голову, как будто, не видя его, смогла бы забыть, отмахнуться от услышанного. Это уже не касалось его будущего. Это касалось нашего прошлого, а об этом вспоминать было нельзя. Реанимировать то, что когда-то невыносимо, разрушающе болело. Он прав, он абсолютно прав. И Кира! Вот настоящая причина! Он боится ранить ее…
Зря я затеяла все это…
С усилием я вынула пальцы из его руки.
- Понимаю. Ты прав, Андрей. Не надо.
Он посмотрел на меня удивленно, почти гневно, протестующе, как будто хотел возразить… но возражать было нечего. Он сам сказал: его опять ждала женщина, и, даже если этот протест искренен (а я опять переставала верить ему), такой разговор просто невозможен.
Он покачал головой и, садясь в машину, тихо, словно и не мне, сказал:
- Ты… ты можешь выглядеть жестокой, Катя. Не ко мне - к себе… Но я знаю, что это не так.
Посмотрев на него, я снова вспомнила залитое кровью лицо… Неужели Кира не поймет, что ему сейчас нельзя рисковать? Второй неудачи он не перенесет. Неужели этого не почувствует она, та, которая была рядом с ним?
- Я просто прошу вас подумать, - тоже тихо сказала я. - Кира Юрьевна должна понять. Сейчас есть вещи важнее, чем… Вам нужно действовать наверняка. Ведь Роману Дмитриевичу вы не отказали…
- Между прочим, отказал, - неожиданно улыбнулся он. - Но он же упрямый, как… как и ты. Пришлось согласиться.
- Может быть, для меня вы не сделаете исключения?
Я отошла от машины - его рука уже лежала на ключе зажигания.
- Спасибо за все…
- Я позвоню, - сказал он и спустя еще минуту (мы просто глядели друг на друга) тронулся с места.
Я медленно-медленно шла по улице. На некоторых кустарниках уже появились завязи цветков…
Но я не могла долго думать о нем, оставалось еще одно важное дело. Еще одна боль, на том краешке души, которого я больше не боялась. Вернее, боялась, но не могла закрывать глаза. Папа говорит, нужно бороться со своим страхом, своими слабостями. А сам не умеет. И я не думала, что сумею. Нет, не жалею, что попросила Колю что-нибудь найти об Андрее в интернете, не жалею, что он нашел. Все встало на свои места… Даже если я навсегда останусь одна.
Вчера, готовясь к этому разговору - разговору с Мишей, - я нашла в дневнике старую-старую запись… Я долго смотрела на нее. Неужели все возвращается? «Неправда! Я не одна!…» Конечно, ничего вернуть нельзя. Это иллюзия, лишь розоватый отблеск того чистого, гордого, наивного огня, который сжигал все кругом, стоило лишь посветить детским фонариком в «палатке» из одеяла…
Миша привез картину. Мой портрет, тот самый повод-якорек, за который зацепилось подсознание, чтобы встать на прикол. У этой пристани, тихонько покачиваясь в волнах забытья, я поняла многое… Например - то, что я никогда не смогу поцеловать Мишу.
Болезнь отстегнула меня от ближней орбиты времени, в которую так надежно, казалось, были втянуты Юлиана и Миша, - и я уже не была с ними, я полетела туда, дальше, во вселенную, взорванную когда-то и уже не существующую. Я принадлежала этой вселенной и больше ничему. И делать вид, что это не так, значило обманывать себя и их, людей из ближней орбиты…
Я сказала об этом Мише. Объяснила, что дело не в нем, а во мне. Я не говорила, что, целуя его, буду думать о другом, целовать другого, - но он понял без слов.
У него покраснела почему-то только одна щека - как будто я ударила его не словами, а на самом деле.
- Прости, прости… Мне не надо было давать тебе надежду. Но пойми, я давала надежду и себе. - Я тоже краснела, от неловкости, которая причиняла дополнительную боль нам обоим. - Но я поняла, что не готова, совсем не готова к новым отношениям, Миша, и не хочу обманывать тебя, ни одного дня…
- Ты возвращаешься к нему, - горько сказал Миша.
- Нет… Нет! С чего ты взял?
- Разве нужно какое-то особенное знание, чтобы понять это? Катя, ты любишь его, и…
- Ну что, Миша… что?
- …и он любит тебя, - закончил Миша. - Я видел вас вместе. Видел его - с тобой, видел, как он смотрит на тебя. Это просто.
- Ты ошибаешься. Он на всех, всегда так смотрит… Ты не знаешь… все очень запутанно и мне трудно объяснить. Нужно только, чтобы ты понял: я очень дорожу нашей дружбой. И не хочу терять тебя… как друга. Если ты сможешь… если захочешь, позвони мне, хорошо? Я всегда поговорю с тобой и помогу, ты же знаешь…
- Знаю. Ладно, Катя.
Он хлопнул себя по коленям и поднялся, улыбаясь. Ему было больно, и мне было больно. Ожерелье рассыпалось безвозвратно - уже не собрать…
И на какую-то секунду стало жаль, захотелось вернуться в те, уже старые правила жизни, с которыми я была почти счастлива… Жить со всей правдой - очень тяжело.
Мои папа и мама хорошо это знают. И я не мучаю их откровениями. Даже маме про Мишу рассказать не захотела. Ничего не произошло... Мы дружили - дружим и сейчас.
Уже поздно, и я ложусь спать. Как трудно расстаться с собственными мыслями. Я листаю и листаю дневник. И снова наткнулась на ту давнюю запись…
…Неправда! Я не одна!
Я нужна ему. Он один понял, какая я.
Он самый лучший. Самый - добрый.
Я буду служить ему. Я буду делать все, что он захочет, даже невозможное. Я буду работать не уставая, стараться для него одного.
Какое счастье, что он есть. Пока он рядом, моя жизнь будет полной и радостной. Я стану его тенью… наверное, в этом и есть смысл моего бытия. Только ради этого стоит жить…
***
На больших, тонкостенных белых чашках отсвечивали золотом буквы: КОРИЦА. Кира задумчиво водила пальцем по ободку. Сидевшая напротив Клочкова не могла отвести взгляд от длинного, безумной серебряной красоты ногтя… Но Кирин маникюр они уже обсудили, а два огромных куска бисквита с той самой корицей Виктория съела. И теперь ей ничего не оставалось, как молча любоваться маникюром подруги, пока та вынырнет из унылой задумчивости и снова заговорит.
Наконец Кира подняла глаза и нервно потерла пальцы о другую ладонь.
- Не могу поверить. Даже от нее не ожидала такой наглости.
- Это правда, Кира! - Глаза Клочковой снова загорелись. - Представляешь? Вечно у нее все не как у людей. Хочу, говорит, вам помочь, уважаемый Андрей Палыч! Как будто между ними ничего не было! У меня, когда Коля рассказал, все внутри остолбенело!
Губы Киры дрогнули в печальной усмешке.
- Интересно было бы на это посмотреть…
- На что? В смысле?
- Да так… на то, как у тебя внутри «столбенеет». Не обращай внимания. Вик, ты уверена? Уверена, что это не он, а она сама предложила?
- Конечно, уверена! Он и слушать не захотел! Наверное, как увидел это страшилище, так сразу и опомнился… Кира, говорю тебе: ты все сделала правильно! Он наверняка сейчас себя не помнит от радости, что она тогда исчезла и он прибился к тебе!
- Не прибился, а вернулся, - сдвинула брови Кира.
- Ну, ясно…
- Только вот я совсем не уверена в этом.
- А что такое? Он как-то не так ведет себя? Что говорит?
- Ничего не говорит. Я и не спрашиваю уже. Становится как каменный. Не поймешь…
- Ну да, ну да, - глубокомысленно протянула Вика. - Хотя… нет, это скорее хороший знак, Кирюш. Ну, представь себе, если б он признал, что был полным ослом. Влюбиться в такое!.. Нет, он хочет поскорей забыть. И ты ему в этом помоги.
Кира грустно-заинтересованно взглянула на нее, но промолчала. Сняла со спинки стула сумку и вдруг оглядела с изумлением стол.
- Викуся, ты что-то совсем мало съела, на тебя не похоже. Всего-то два кусочка. Неужели диета?!..
- С ума сошла! - выронив изо рта соломинку, через которую тянула сок, поперхнулась Вика. - Не упоминай при мне этого слова, пожалуйста. Нет, Кира… - И она мечтательно усмехнулась. - Просто у меня сейчас повышенный моцион…
- Моцион? А, рацион, - машинально и снова задумчиво поправила Кира.
- Ну, рацион, какая разница! Главное, что у меня сейчас еды в холодильнике… эх, подруга! Но ты права, это, конечно, не может заменить ресторана… Шика, - взгрустнула Виктория.
- Ну, что ты все заладила: шик, шик. Твой Зорькин сотни олигархов стоит.
- Да? А вообще да… А почему?
- А потому что любит тебя, - поднимаясь и вынимая из сумки звонящий мобильный, отозвалась Кира. Вика сама себе кокетливо покивала, ибо подруга уже не видела и не слышала ее. - Да, Андрюша! Да, уже свободна и могу встретиться с тобой. Могу подъехать в офис и там подождать тебя. Да? Ладно, тогда целую. До встречи.
- Ну, ты даешь, Кир! С каких это пор ты со Ждановым так воркуешь?
- С тех самых… - снова впав в задумчивость, отозвалась Кира. - А вообще, ты, как обычно, слишком много говоришь. Зорькину своему - ни слова, поняла?
- Могла бы и не говорить… Мне почему-то кажется, что ему не понравилось бы, что я тебе рассказала…
- Ну, естественно, - усмехнулась Кира. - Они же с Пушкаревой - заодно…
- Это со мной он заодно, - оскорбилась Клочкова. - Никакая Пушкарева ему не даст того, что я даю, Кира…
- И что же ты даешь ему, милая моя, дорогая Викуся?
- Себя, - коротко ответила Вика и, прыснув вдруг, рассмеялась. Кира покачала головой и тоже улыбнулась. Чем этот чудной альянс закончится - одному богу известно. Но то, что Вика мягче стала, - факт… Господину Зорькину известны какие-то кнопочки, на которые нужно нажимать. И из-за этого его тоже недооценивать не стоит.
И у Вики, проходившей в двери ресторана вслед за нею, тоже были свои затаенные мысли. Не о столь глобальных вещах - поближе, поскромнее, но в конечном счете и об этом. Например, если Пушкарева опять общается со Ждановым, ей, Викусе, тоже может кое-что перепасть. Работа! Несмотря на то, что Вика вроде бы ни в чем не нуждалась и электроэнергия/вода поступали в ее квартиру теперь исправно, - было у нее какое-то смутное тревожное чувство -несвободы… И вот вроде бы глупо так думать, а нет-нет, да и полоснет. Чуяла она, что с покровителем ее нужно держаться настороже. А хотела она чувствовать себя с ним королевой, независимой, как раньше… Если у Жданова и Пушкаревой новая фирма - может, совесть у них проснется? И вспомнят они о несчастной, пострадавшей от их афер?..
А Коле о том, что она рвется ослабить силки, знать необязательно. Пусть помогает в рамках общей неизбывной благодарности… Она, может, карьеру строит. Она, может, вершин хочет достичь.
Кира усмехалась, прощаясь с ней. Чаяния Виктории были прозрачны. Глупая Вика… Зачем тогда рассказала о Пушкаревой - ей?..
Здание, в котором находился офис «Фэшн-текстиль», располагалось в очень уютном, обособленном месте; есть в центре любого города такие места, что кажется - попадаешь на берег какой-нибудь безымянной речушки. Москва-река здесь текла почти беззаконно, ничем еще не сжатая, не покоренная, расслабившаяся между двумя набережными и двумя мостами…
Здание было большим и объединяло в себе несколько производств, в том числе и производство модных тканей, которое так удачно, почти за бесценок удалось приобрести Андрею. Помогли старые связи, все же недаром она столько лет таскала его по презентациям, пати… Ему доверяли. Вадим Сафин сам «обмолвился» о том, что собирается продавать фирму, и потом терпеливо ждал ответа. Помог с оформлением, консультациями. Словом, были надежды… Даже отец Андрея, кажется, проникся. Дай бог!
Кира вошла в левую часть прохладного вестибюля, откуда по ступенькам можно было спуститься в цеха (их было несколько) - или, наоборот, поднявшись по широкой лестнице, попасть в офисную часть фирмы. Офисная часть представляла собой прямой длинный коридор, со множеством стеклянных отсеков по обеим сторонам. В народе отсеки назывались клетками, сотрудники так и говорили: в моей клетке, из клетки коммерческого, в финклетку кофе нам не принесешь?..
По сути, это было одно огромное помещение, разделенное стеклянными перегородками от пола до потолка, которые, конечно, при необходимости прикрывались жалюзи. Некоторое исключение составлял директорский кабинет в самом конце коридора: его стеклянная часть занимала лишь первую половину; вторая часть прямоугольника была обычной комнатой, с книжными шкафами вдоль стены, полками, столом и вешалкой.
Туда сейчас и направлялась Кира. Но была неожиданно остановлена вынырнувшей из своей клетки Иреной - Кира улыбнулась, она была рада видеть свою новую знакомую, так расположившую ее к себе.
- Пойдемте ко мне, Кира, Андрея все равно сейчас нет, - прижимая к лицу носовой платок, глухо, хрипло сказала Ирена. - И Светланы Игоревны нет, она в банке. Прошу меня извинить, я простужена…
И она увела Киру в финотдел, то есть финклетку. Кире определенно нравились эта феерия света и ощущение парения (падения?): внешние стены здесь - они же окна… И кофе был вкусным. И кресло кожаное, большое - мягкое, словно перина. Уходить отсюда не хотелось.
- Ирена, сколько по штатному расписанию сотрудников в финотделе?
Озадаченная Ирена склонила голову.
- Вообще-то трое: кроме главного бухгалтера, то есть финансового директора, - его помощник и обычный бухгалтер. Но Вадим Исаевич был против третьего человека. Мы вполне справлялись со Светланой. - Закашлявшись, она наклонилась и поставила чашку с кофе на столик. - А почему вы спрашиваете, Кира?
- А вы не знаете? - Кира остро глянула на нее. - Может так случиться, что ваша обычная практика будет нарушена и отдел укомплектуется согласно штатному расписанию…
Не сводя с нее глаз, Ирена приложила руку к груди и, прикрыв рот другой рукой, снова закашлялась.
- Андрей хочет кого-то взять в наш отдел? Кого?
- Не то чтобы он хочет… А впрочем, я не знаю. Он, конечно, тоже хочет. В общем, я рассказывала вам о его бывшей пассии - она предложила ему работать на него. Здесь, у вас. Она экономист, не помню, говорила ли вам об этом.
- Кажется, да…
- Андрей не разговаривал с вами о ней?
- Нет. Я впервые слышу об этом.
- Значит, он еще не решил… А что вы скажете, Ирена?
Вынув из сумки чистый платок и зеркало, Марусова вытерла остатки помады и принялась приводить себя в порядок.
- Извините еще раз, Кира. Мне ужасно неловко. Вечером дома приму меры, чтобы не доставлять неудобств своей простудой… Вы спрашиваете меня, что я скажу. Но я не думаю, что Андрей будет спрашивать. Он и не должен. И, в конце концов, расписание есть расписание. Это не лишняя штатная единица, которую можно было бы обсудить, он вправе сам принять такое решение. И я, в общем, не против. Но…
Кира следила за тем, как легко, гладко ложится помада на ее крупные губы.
- Но?..
Ирена подняла голову и, закручивая помаду, спокойно посмотрела на нее.
- Как я понимаю, вы - против? Вы не хотите, чтобы она работала здесь?
- Правильно понимаете…
- Вы с ума сошли! - вдруг громко и отчетливо, без тени хрипотцы, проговорила Марусова.
Кира удивленно усмехнулась… Второй раз за день ее обвиняют в безумии. И, может быть, не так уж не правы…
- Ну что ж, объясните, пожалуйста… - мягко, не повышая голоса, попросила она.
- Но это же как белый день, Кирочка. Она уже появилась в вашей жизни и просто так не исчезнет. Вы хотите контролировать ситуацию? Тогда вы должны благосклонно отнестись к этой идее. Вы получите и дополнительный бонус - Андрей будет чувствовать себя перед вами в долгу… А что он будет чувствовать, если вы поведете себя предсказуемо?.. Подумайте.
Кира сидела, низко опустив голову.
- Вы предлагаете мне своими собственными руками отдать его этой… этой…
- Если она не будет работать здесь, они будут встречаться где-то еще. Это же так просто. Или вы думаете, что он забыл ее? Или забудет сейчас, когда она выздоровела? У вас есть для этого какие-то основания?
Кира еще немного помолчала. Каждое слово давалось ей с усилием, причиняя страдание.
- Нет. Я знаю, что он любит ее. Точно так же, как раньше.
- Он говорил с вами об этом?
- Нет, что вы… Он молчит. И я не настаиваю.
- И правильно… и не надо. Пусть все будет естественно. А я… - Ирена наконец получила возможность взять чашку со столика и допить свой кофе. Голос ее звучал значительно чище. - А я осмотрюсь и дам вам знать. Так что не теряйтесь. Приезжайте в гости… - Она улыбнулась. - Вам у нас понравилось?
- Очень.
Она поднималась с кресла с тревожным чувством. Конечно, она же, мягко говоря, не уверена в правильности предлагаемого решения. И какого решения!
- Кира, - тихо сказала Ирена, подняв к ней лицо, ловя и приковывая к себе ее взгляд, - попробуйте хотя бы однажды пойти против того, что диктуют вам эмоции. - И, прищурившись слегка, добавила: - Катя ведь всегда так делает, верно?
…И Кира задохнулась от того, насколько это было правдой. Ведь она уже поняла, что ее новое поведение выигрышно. Пойти против себя иногда не так уж плохо, а иногда - единственный выход. Главное, чтобы потом этого на самом деле захотелось, чтобы не моглось по-другому, - иначе долго не продлится. Вот как не может она больше упрекать, звонить, шпионить…
Если и «шпионить» - то только так, как предлагает эта мудрая женщина. Серьезно. Разумно. Без шума. Осмотреться… Как раз этого она никогда и не умела.
Она поднялась вовремя - за стеклом появилась высокая тень, сгусток энергии, к которому ее всегда так тянуло… В приоткрытую дверь Андрей улыбнулся:
- Знакомишься? Ирена Владимировна, как встретили гостью?
- По классу люкс, - с ослепительной улыбкой отрапортовала Ирена. И ничего в ее голосе и лице, кроме небольших покраснения и опухлости, не говорило о том, что несколько минут назад она сипела и задыхалась насморком и кашлем. Железная женщина! Кира оглянулась, выходя… Ирена ободряюще кивнула. Она напоминала ей Марго Жданову. Всем - обликом, мудростью, стойкостью - и даже отношением к ней самой.
- Я хочу поговорить с тобой. О Кате, - когда они вошли в его «половинчатый» кабинет, негромко сказала она. И Андрей, тот счастливый, беспечный Андрей, который только что шутил и легко шагал по коридору, - обернулся к ней с таким лицом, что она поняла: совет Ирены - тот самый «единственный выход»…
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Страдают ярко выраженные гуманитарии и "математики".
, не отрываясь прочитала главу и сижу в полной растерянности, наблюдая, как некоторые работают над повышением квалификации, " пробуют хотя бы раз пойти пойти против того. что диктуют эмоции" 
)...Бедная Кира, спросила бы у нас совета... 
