6
Ко входу в ресторан одна за одной подкатывали машины. Миша не делал из открытия помпу, но и недооценивать этого мероприятия было нельзя. Ресторанов в Москве тьма, конкуренция нарастает, «Мармеладофф» стал подзабываться даже завсегдатаями.
Катя стояла недалеко от входа и ненавязчиво, в тон тихой расслабляющей фоновой музыке, встречала гостей. Еленочка… Вероника Матвеевна… Топ-продюсер Анна Семёнова со своим протеже – имени протеже никто не знал, зато псевдоним, полностью соответствовавший носителю, звучал уже на всех радиостанциях... А вот и директор «Макси-групп» Эдуард Мокрицкий со своим менеджментом – Игорем Луховицыным и Германом Полянским. Катя немного знала Германа по работе в «Зималетто», но при редких встречах (две-три за все эти годы) они эту тему не затрагивали.
- Хорошо как у вас, Катя, - улыбаясь, сказал Герман. – Бизнес процветает. Рад за вас.
- Спасибо…
Она почему-то не могла смотреть на него, отводила глаза. Ей вообще казалось, что все знают о её встречах с Андреем, стыдят, укоряют… Как тяжёл этот раздрай, а ведь он начался ещё тогда, на вокзале, когда какая-то сила потянула её и заставила обернуться и посмотреть на него. Нашёлся бы хоть один человек, не осудивший её? Как страшно знать, что поступаешь правильно – только для себя и него, а, кроме них двоих, никого и нет больше. Но она не чувствует себя одинокой. И это тоже не только счастье… Вчера охватило вдруг чувство – Андрей может, Андрей способен заслонить весь мир. Так уж она устроена, такой уж она родилась, для него… И опять стало страшно.
И сейчас она стоит здесь, смотрит в глаза всем этим людям, улыбается – и чувствует, что какая-то доля её не здесь и уже никогда не будет здесь. Что-то в ней навсегда отдано человеку, который сейчас вне закона её жизни…
Они сидели в маленькой пиццерии на окраине парка. Пригнув головы друг к другу, касаясь рукавами. Тяжёлых, «запретных» разговоров не вели. Просто сидели, говорили – даже когда молчали. Иногда он проводил лицом по завиткам её волос, выбившихся из причёски, иногда она почти касалась щекой его щеки. Пропитаться тем, что было недоступно…
- А знаешь, ведь я не такой, как раньше, - извиняющимся тоном тихо говорил Андрей. - Я стал злым… иногда. Иногда мне никого не жалко. Это ужасно, правда?
- Совсем нет. Ведь ты в первую очередь не жалеешь себя…
- Ты опять думаешь обо мне лучше, чем я есть. Иногда мне было очень себя жалко. Очень… И тогда я переставал жалеть других.
- Ты так говоришь, как будто причинил кому-то настоящее зло. А ведь этого не было…
Он немного отстранялся, и она приподнимала голову. И уже в эту первую секунду молчания знала, что он ответит. Ведь она и правда ничего не знает о его жизни. Но, не дожидаясь, пока он заговорит, говорила первая:
- Ну, тогда ты заплатил за это, потому что понимаешь. Это тоже важно – понять, что поступал неправильно…
- Я тебе всё-всё хочу рассказать… И чтобы ты рассказала.
- Расскажу… И ты расскажешь…
Она смотрела на него, он был близко-близко, она будто говорила ему: она, любовь наша, спала глубоким сном. Раненая, бледная; синеватая жилка едва на лбу билась. И вот проснулась, ты видишь, щёки порозовели, ресницы дрогнули… Откроет глаза – что мы будем делать, любимый?..
Я не смогу отказаться от тебя.
«Я не смогу отказаться от тебя», - эхом вторил ей он.
Здесь, сейчас – чужие лица, чужие руки, чужие улыбки. В своём длинном, до щиколоток, платье, Катя стояла и краешком сознания думала о том, что скоро, совсем скоро (каких-то пару часов!) всё исчезнет, и ничего не будет, кроме одного лица, одного голоса. Андрей снова будет ждать её в парке, большом, но странно заброшенном и непопулярном парке, где не горели фонари. Маленькое зданьице пиццерии осталось с советских времён, над входом висела тусклая лампочка. За столиками сидели пары – пригнув головы, касаясь рукавами… Кате хотелось, чтобы за окном лил дождь, или завывала метель, а ещё лучше - всё вместе, чтобы заодно с природой чувствовать всю полноту жизни…
Она услышала высокий голос Юлианы – у входа образовалось что-то вроде небольшого столпотворения. Какая-то компания вошла в ресторан, но, прежде чем Катя разглядела и опознала гостей, что-то заставило её взглянуть чуть левей, в большое окно, за которым сгущались сумерки. Она увидела Мишу. Он оживлённо пожимал кому-то руки, улыбался; ярко-синяя рубашка с высоким воротником и чуть приталенный пиджак очень шли ему. Чувствуя, как кровь отливает от лица, Катя подумала о том, как обрадовалась бы его неожиданному появлению ещё неделю-две назад, залюбовалась бы им. Она не раз испытывала гордость в компаниях, сознавая, что это её мужчина, что он держит её за руку и пусть сейчас улыбается другим, но они уйдут, останутся вдвоём, и он будет смотреть только на неё. Отголоски того, что однажды она запечатлела-запечатала в себе, записав в дневник: «Одиночество – вот мой удел», давало знать о себе, и она спешила убедиться, что это не так, что и ей досталась капелька тепла. Тепло – распределённая вещь, равномерно распределённая!..
Наконец Мише удалось войти в зал, но подойти к жене он сумел только спустя какое-то время. Взял за руку, она пожала её. Своей руки она не чувствовала, только его – она была прохладной…
- Сюрприз…
Его глаза сияли в ярком свете, льющемся отовсюду: с потолка, стен, столиков. Увидев её бледное лицо без улыбки, он встревожился на секунду, но тут же снова улыбнулся:
- Даже неинтересно. Ты поняла, что я имел в виду…
Катя всё же улыбнулась.
- Конечно. Но сюрпризы должны оставаться сюрпризами!
Утром они разговаривали по телефону, и он сказал что-то о сюрпризе, который её ждёт, но она не придала значения. Приехал, хоть и не собирался… Что может быть естественней? Радостней?
Она машинально подняла руку, позабыв о том, что уже несколько дней не носила часов. Рука была пустой и голой; Андрея нет с ней, а время остановилось!.. Мишу снова отвлекли, и Катя быстро пошла, почти побежала внутрь ресторана, в свой кабинет. И, едва открыв сумку, услышала звонок мобильного. Пальцы потеплели.
- Алло, Андрей!..
- Катя, что-то случилось? Почему ты не отвечаешь на звонки?
- Я телефон оставила в кабинете… Андрей, я…
- Ну, слава богу. А я уже ни о чём думать не могу... Ну… ты придёшь?
Сердце оборвалось. Несколько раз она уже слышала это и отвечала…
- Нет… я не могу… я не смогу… Андрей, я должна тебе сказать…
- Что? Катюша, что? Всё-таки что-то случилось?
- Да… Да, случилось. Приехал Миша. Но…
- Миша.
Она не узнала его голоса, как будто трубку взял кто-то другой.
- Да. Но дело даже не в этом… Мы не должны… не должны пока… это неправильно, нечестно. Пойми меня…
Он молчал. Она даже представить не могла, о чём он думает. Но он должен понять её, если любит её, должен понять.
- Я полностью согласен с тобой, - наконец сказал он.
- Ты… ты понимаешь?
- Я понимаю. Это неправильно и нечестно. Тогда расскажи ему. – Эта фраза прозвучала, как выстрел. – Ты слышишь? И всё будет по-честному…
- Что рассказать, что?..
Она отчаивается, подумал он. Он открыл одну дверь, но этого недостаточно – её мужу нужен весь дом, сплошь из распахнутых створок. Может, ещё бизнес-план составить – что он будет делать с Катей, - чтобы Мише было спокойнее?..
- Скажи просто, что любишь меня. Если так будет лучше, я приеду. Прямо сейчас. А остальное его не касается…
- Да, но это касается меня. Алёши…
- То есть если бы тебе было что рассказать, ты бы рассказала? – теряя терпение, тоже отчаиваясь, сказал он. – Ты не уверена во мне? Ты думаешь, я не смогу дать тебе то, чего ты заслуживаешь?
- Андрей, пойми: есть не только я. Есть мой сын… и Миша, он…
- Мне надоело слушать про Мишу. Прости, но это так. Не-вы-но-симо… И я готов покончить с этой темой прямо сейчас. А ты?
- Нет. Нет, я не готова. Я говорила тебе, я просила… Ты не понимаешь… он не сделал мне ничего плохого, и я не могу вот так ранить его… убить…
Он уже чуть не сказал: «А себя и меня ты можешь ранить… и убить», но промолчал. Восемь лет. Почти восемь лет она делила с поваром жизнь (работу, стол, постель), и в две недели убедиться в том, что это ничего не значило, - не просто тяжело, а невозможно. А того, что всему было своё время, она просто не может себе сказать. Взять и отрезать, как больше не нужное, - кто угодно, только не Катя. Придётся ему мириться с её чувством вины… да и тёплым чувством к повару, чего уж там. Это ж всё твоё детище, Жданов, пожинай, так сказать, плоды… Архитектор, режиссёр, кто там ещё, гордись…
- Хорошо. Хорошо, Кать… ты только не волнуйся. Я больше не буду настаивать. Но обещай мне, что подумаешь. Что будешь думать… о нас… У меня ведь тоже не безмятежный сейчас покой в жизни… ты понимаешь?
- Да. Я понимаю. Я подумаю…
- Я прилечу из Франции и позвоню тебе. Ты будешь ждать?
- Да… буду ждать...
- Ты, главное, помни, что я люблю тебя. Не забывай…
- Я помню, Андрей. Я уже не забуду…
Разговаривая, он стоял у стены. Отключившись, упёрся кулаками в стену, повис на ней, низко склонив голову.
А она стояла, сжимая телефон в руке. Помимо всех остальных чувств, ещё саднило что-то, осело, затаилось, но она никак не могла извлечь. Открылась дверь, вошёл муж, Катя смотрела на него невидящими глазами, всё ещё пытаясь понять, что задело её в разговоре с Андреем. Это уже было, было… что же это?.. Но, когда постепенно облик Миши прояснился, забыла о частностях и похолодела, охваченная чёткой мыслью о скорой перемене. Он пока счастлив и безмятежен, да и она может биться в силках видимости борьбы с собой, но на самом деле всё уже решено. И надвигается, как волна на берег. Можно остановить волну? В открытом море ещё можно было считать путешествие нескончаемым, но к Андрею (острову?.. земле обетованной?..) привело её время, то самое, за которым она так тщательно следила.
На губах Миши, как всегда, появилась его улыбка, и Катя вдруг почувствовала острое, неодолимое желание крикнуть ему: «Да перестань же ты улыбаться! Посмотри на меня, приглядись! Я ухожу от тебя, всё заканчивается, неужели ты не видишь?!..» Но он не видел.
- Вера Антоновна вчера звонила, - подходя, сказал он. – До тебя она почему-то не смогла дозвониться. Нужно определить дату госпитализации.
Катя вздрогнула всем телом. Мама. Мама!.. Она и сегодня плохо себя чувствовала, шутила, отказываясь идти в ресторан…
- Да-да, конечно. А что она сама думает?
- Чем быстрей, тем лучше, - пожал он плечами, беря её за руку и оглядывая с ног до головы. – Ты красивая…
Катя будто не услышала.
- А почему? Что-то с результатами обследования?
- Ничего особенного, но и утешительного, как я понял. Надо готовиться к операции. Да ты поговори с ней сама, она сказала, будет ждать твоего звонка.
- У меня телефон вчера разрядился, пока до дома добралась… - запоздало сказала она, застёгивая часы на руке и внимательно глядя на него. Он кивнул.
- Да нет проблем. Приедем домой, и позвонишь. Я домой хочу, - с извиняющейся улыбкой добавил он. – Мероприятие затягивать не будем.
- Хорошо, я сейчас позвоню маме, чтобы Алёша был готов…
Он удержал её за руку. Подался вперёд, обдал дыханием, прижавшись губами к щеке.
- Давай оставим Алёшу у них. Я хочу побыть только с тобой. Сделаем ужин, посидим… Ну, не зря же я вырвался. Так устал… Иногда как-то резко понимаешь, что устал.
…Она там что-то о своих собственных силках думала?..
Это особенное внимание последнего времени не было случайным. Свекровь всё чаще поднимала тему расширения семьи и вела с Мишей доверительные разговоры. Когда она вышла с ними в «мир», то есть обмолвилась и Кате, та попыталась отшутиться.
- Лариса Петровна, но у вас самой один сын…
- Сравнила! – повела плечом свекровь. – Когда это было? Комнатушка и девяносто рублей на всех. А вам-то что? Две квартиры, четыре ресторана в столицах, да я бы на твоём месте каждый год рожала…
Катя решительно сжала губы. Она никому не позволит распоряжаться своей жизнью и тем более хозяйничать в ней.
Миша вёл себя мягче, чем мать.
- Ну, что тебя останавливает, скажи? – ласково говорил он. – Чего ты боишься? Мы здоровы, и нам не по сто лет. И в средствах, слава богу, не нуждаемся. И вырастим, и выучим… Да меня ещё на троих хватит… Вырос один, всю жизнь мечтал о брате…
- Да разве в «средствах» дело? Я не готова, Миша, - так же мягко прерывала его она. – Для этого надо не только захотеть нового, но и немножечко устать от старого. А я ещё не устала… и не хочется ничего менять. Ну… не обижайся, пожалуйста, - и лёгким быстрым поцелуем заглаживала свой отказ.
Внешне он смирился, но внутренне продолжал надеяться, и она это иногда чувствовала. И время от времени возникало что-то вроде напряжения, чуть слышный звон, который стихал, как только всё оставалось позади, - до следующего раза. Катя не прибегала к уловкам, не обманывала, но Миша не отказывался от мысли, что однажды она переменит своё решение…
День крался на цыпочках, вползал в спальню, вытесняя ночь. Катя лежала и чувствовала, как он медленно овладевает спальней, всеми её уголками. Вот и в ней ничего уже не осталось старого. Как быстро… Этот распад только казался осторожным, таким, будто в любую минуту его можно остановить. И при мысли об Андрее, о том, что он любит её, уже в который раз тысяча птиц вспорхнула внутри и распустился тысяча один цветок… А то, что она платит сейчас дань той, что была здесь не только телом, но и душой, всего лишь вопрос терпения. Тер-пе-ния…
Они пробыли ещё несколько дней в Москве и уехали домой. По телевидению показывали сюжет о международной выставке, кратко представили участников – от «Зималетто» пару слов сказал какой-то молодой щеголеватый парень, Катя не знала его. И снова подумалось, что, в сущности, она мало ещё знает. Только о Свете Андрей сказал – она по-прежнему работает в «Зималетто». Что ещё? Павла Олеговича не стало. У Киры Воропаевой… ну, некоторые проблемы с алкоголем, до Кати и раньше доходили слухи. Несколько неудачных романов один за другим, впрочем, Андрей не хотел об этом рассказывать. А о собственных отношениях с Кирой и другими женщинами тем более. Когда-нибудь он расскажет, она не торопила его – ещё и потому, что боялась. Но в последнюю встречу он сказал, что сам хочет рассказать…
При воспоминании о «последней встрече», поняв, что думает о нём в будущем времени, она удержала громкий вдох и, закрыв глаза, медленно отвернула голову на подушке. В ЭТУ спальню тоже проникал вездесущий день. И этот дом, и московский, из окон которого она так любила смотреть на город, где жил Андрей (такая малость!), - стали чужими, не греющими больше, недостаточными...
На днях Миша должен был привезти маму в Питер, а пока, возвращаясь домой из ресторанов, Катя много времени проводила в детской. Наводила порядок, перебирала ящики письменного стола, полки в шкафу, читала Алёше вслух и слушала, когда читал он. И всё большую тревогу и неприятие вызывала мысль о его скором отъезде в Новосибирск. Она не хотела отпускать его от себя, он давал ей силы, делал защищённой. Он был единственным, что осталось близким и неизменным в её новом существовании, и она находила успокоение в его присутствии, надежду на то, что всё можно решить. И сын, не зная об этом, конечно, тоже нуждался в ней больше, чем когда бы то ни было. Она должна быть рядом, в любую минуту иметь возможность взять его за руку и защитить.
В будущее, как вату в открытую рану, кто-то щедро положил тумана, и даже завтрашний день прятался в нём. Ничего нельзя планировать, особенно теперь, когда маме предстоят тяжёлые дни; жизнь посмеётся над ней и её планами. Они с Алёшей просто будут вместе, вот и всё, это-то она знала точно.
О своём обещании «подумать» она не забыла. Но что делать, если, едва начинаешь думать, накрывает такой болью, что вытерпеть невозможно. Нигде и ни в чём она не видела шанса обойтись без потерь, ни одного светлого пятнышка, уголочка, в котором можно было бы спрятаться. Лишь Андрей – чувства её и мысли – был светлым, только то, что было связано с ним давало надежду. А взвешивать – пустое дело, здесь не поможет. Принять как данность и оттерпеть всё, что положено, - единственное, что есть у неё.
**
Андрей вернулся в Москву поздно вечером; шёл мелкий, как из душа с забитыми отверстиями, дождь, и к тому времени, когда такси остановилось у подъезда, он был зол уже на весь мир.
Дома его ждал сюрприз. Широко раскинув руки на спинку дивана, ослепительно улыбалась Дина. Эта белозубая улыбка без труда давала понять перемену, происшедшую в ней за то время, что он её не видел: её кожа загорела, как будто она месяц провела под южным солнцем. И, прежде чем раздражиться от её бесцеремонного вторжения, он раздражился при виде этого загара. Он не любил загорелых женщин, они все напоминали ему Наташу.
- Когда успела? – небрежно бросил он, проходя мимо неё с чемоданом в спальню.
- Ты о моём новом имидже? – довольно засмеялась Дина за его спиной. – Я знала, тебе понравится. Стукнуло что-то в голову, и поселилась в солярии. Знаешь, там очень недурно жить.
Андрей кивнул, снова входя в гостиную и на ходу выправляя рубашку из брюк.
- Вот и жила бы там. А здесь что делаешь? – В лице и голосе появились первые признаки грозы. – Я же говорил, что терпеть не могу, когда ты являешься без предупреждения.
- Я соскучилась, - она ничуть не испугалась. – Нашло что-то, захотелось встретить тебя. – Дина кивнула на столик, и он только сейчас увидел свечи и посуду. И внезапно ярость улетучилась, как это часто бывало, когда её бесшабашная дерзость обезоруживала его. Дина его забавляла, с ней было легко.
- На время ужина можешь остаться, а потом чтобы духу твоего здесь не было, - придав голосу побольше строгости, сказал он и направился в ванную. Она даже пискнула от удовольствия. Эти пикировки нравились и ей.
Они поужинали, потом Дина сдвинула посуду на дальний конец столика и придвинулась к нему. Понятно было, что она считала его слова частью обычной игры. Он с минуту смотрел в её серо-зелёные озорные глаза. Конечно, есть Миша. Он всё ещё есть, вот в чём главный интерес. Катя сейчас взбивает подушки и включает ночник, а этот любитель чужих женщин готовится лечь с ней в постель. Антиперспирантом, наверное, смазывается, зубы чистит, что там ещё?.. И он тоже мог бы сейчас, как раньше, позволить Дине положить себе руки на плечи или грудь, откинуть голову на спинку дивана и уйти в глубь времени, в ничто, забыв обо всём.
Как раньше. Только для этих двоих, ставших лишними, – как раньше.
- Я не пошутил, - сказал он. – Тебе лучше уйти.
Её губы, губы, которые он так часто целовал и покусывал (они у неё быстро вспухали, и ему это нравилось) дрогнули.
- Ну, ты что? Там дождь идёт. Холодно… - Она прижалась к нему ещё крепче.
- Я вызову такси.
Он высвободился и, поднявшись, пошёл в спальню за телефоном. Когда вернулся, она всё ещё неверящим комочком сидела на диване. Но взгляд стал ищущим.
- Дин, уже поздно, - мягко сказал Андрей – Я дико устал, башка гудит… Ты хоть представляешь, сколько я работал эти дни?
- Но я думала… - Она вдруг умолкла и усилием прогнала с лица жалкое выражение. – Только звони в 333, они быстрее приезжают.
Он позвонил в такси и присел рядом с ней.
- Ну, не обижайся. – Провёл рукой по её ноге, туго обтянутой джинсами, улыбнулся. – Не обижаешься?
- Конечно, нет. – Она потянулась и встала – намеренно резко, чтобы его рука неожиданно соскользнула. Он криво и горько усмехнулся.
Утром он позвонил Кате, и она сказала, что из-за мамы отменила все дела в Москве. Миша заберёт маму один, её уже ждут в клинике для подготовки к операции.
- Пока я не могу приехать, - заключила она. Он прислушивался и не мог понять, что она чувствует: огорчение? облегчение?..
- Ты жалеешь об этом?
- Я не знаю, - после паузы ответила она, и он услышал отголосок страдания. Нет, тут что-то надо делать. Это ненормально – радоваться тому, что она страдает.
Они ещё немного поговорили, ему хотелось погреть её и погреться около неё. С горечью вспоминал он тот день, когда она пришла в ресторан – да, её глаза были немного сонными, но она улыбалась и чувствовалась лёгкость. Теперь он её придавил, подавил своей правдой, своей любовью. Он знал, что это временно (помнил, какой она может быть с ним), но от этого ничего не менялось.
Отключившись, он долго сидел, глядя в одну точку на мониторе компьютера. Во Франции он просто скучал, не думая о будущем, теперь эти мысли сами обступили его. Воображение нарисовало дом или, если Катя не захочет, квартиру, он уже знает где, в одном из новых комплексов, огороженных, с бассейном и даже маленьким зоопарком. Работа… После минутной борьбы он решил, что не будет ни на чём настаивать, только поможет, если понадобится. Вообще, он бережен будет с нею, согласится со всеми её желаниями, идеями. Он слишком виноват перед ней, слишком долго был далеко, чтобы теперь не считать благом одну уже её близость. Пусть просто позволит быть рядом, и больше ничего не нужно.
Мелькнула мысль о материальном, о нажитом ею с поваром, но он обратит внимание на этот вопрос, только если Катя захочет в этом разбираться. Как по нему, она может уйти из дома как есть, в халате. Ну, и пусть ещё будут туфельки. Те самые, с коричневыми или синими ремешками.
Последней каплей всегда становится что-нибудь незначительное. При мысли о ремешках, обнимавших её ноги (крест-накрест, крест-накрест), охватила невыносимая тоска. Невыносимая. Её жизнь отвергает его, отталкивает. Сопротивляется, чёрт побери… Но он и сам в состоянии позаботиться о её матери и обо всех, о ком хочет заботиться она.
Он заказал билет и через два дня улетел в город, к которому все эти годы испытывал ненависть и отвращение, и несколько часов перед вылетом нервничал и подгонял время, потому что рейс задерживали из-за грозы.
|
Как жаль, что почти не могу комментировать, но читать отзывы очень большое удовольствие!, ну, и тревога, конечно же.
Как мы скованы всю жизнь какими-то обязательствами, живем как приговоренные в тюрьме, а когда жизнь проходит, понимаем, что многое не стоило таких жертв, фальши, разочарований. Но большинство живет так, спокойно-привычно, радуясь, что "мой-то хотя бы не пьет". Но ведь не всем судьба дарит и ТАКУЮ любовь - это дорогого стоит! ИМХО.
Я не стала углубляться в тему - слишком она необъятна. 
