|
6
Город встретил тяжёлым небом и колючей сухой позёмкой. Ветер закручивал её в спирали, взбивал под ногами и, утихомирившись, расстилал по земле неровными извивающимися лентами. Из окна видна была даль, почти по Цою. Окна выходили на Финский залив.
Весь прошедший вечер Катя с Максимом провели в баре отеля, в мягких удобных креслах за низеньким столиком. О прогулке нечего было и думать, природа взбунтовалась. Но Катя не грустила, не хотелось потрясений, а встреча с городом была бы хоть и радостным, но потрясением. Город никуда не денется, а покой души дорогого стоил. Как удалось, не знала, но ценила, берегла.
И Максим повеселел, стал уверенней, тоже вот – вопреки всему. Значит, ничего и не случится.
Сейчас, выйдя из душа, она стояла перед зеркалом, выбирая одежду. Было не всё равно; это ведь крупное, серьёзное мероприятие. Да и важное – чуть ли не все их клиенты соберутся в торговом центре «Зималетто». Это был скорее даже бизнес-центр, Катя днём была неподалёку. Максим показал возвышающееся над крышами здание – из стекла и светлого металла, и Катя сказала:
- Какое счастье, что здесь ещё держат оборону. Что стало бы с городом, если б его перестраивали, как Москву…
- Да просто не стало бы. Это был бы совсем другой город.
- Да… Как хорошо, что такие вот здания всё ещё строятся здесь в стороне от центра.
И только. И ни слова о том, что у них связано с этим зданием. Сказать не подумать, конечно, но особо и не подумала. Так, немножко: как, должно быть, счастлив сейчас Андрей. Это то, ради чего он жил и совершал все свои поступки.
«Ну, поверь, Катя, он с ума сходит…» Даже если и поверить, то это – не простить? Даже если и хочется простить, ну вдруг кому-нибудь хочется. Нельзя же обо всех судить, как о себе.
…Вот это, чёрное. И ниточка жемчуга – мамин подарок… А жемчуг, говорят, - не очень хорошо. Маркетинговый ход или правда? Уже не узнать. Теперь дело только в том, веришь ты этому или нет. Она не верила… Ведь жемчуг – это живое, настоящее, кусочек природы. Вот в это она верит, а тёмные силы на то и тёмные… потёмки…
Или синее? Тёмно-тёмно синее, почти чёрное. Или вот этот кремовый костюм, самый-самый первый, ещё с отпечатками прошлого эксклюзива. Кружевной бантик у воротника… нет, не нужно. Хоть и осталось тёплое, трогательное чувство к той девочке, ничего, кроме затхлости, в настоящем от неё нет. Всему своё время.
Всё-таки чёрное. И без всяких жемчугов. Открытая шея и грудь… немного. Не всем же, как некоторым журналисткам, мужчин в штабеля укладывать. У других участь поскромнее…
Откуда эта язвительность, Катерина? Похоже, действительно начинаете оживать? О Сашеньке вспомнили… Что там у вас на неё? Незаконное вторжение в чужого мужчину?.. или его в неё?.. или не было?.. А вам-то не всё равно?
А главное, что это меняет?
За окном будто крикнул придавленно и взвыл ветер. Ну-ну… у неё-то не такая тоска. Даже странно. И волнения нет, ну совсем чуть-чуть. Давно не видела. Очень давно.
Уже и забыла, какие у него руки. Пальцы. Волосы. Какие глаза и улыбка – когда доволен, а когда досадует… а как бы хотелось удержать в памяти, да, теперь уже можно было бы… Вот улыбается, не размыкая губ, совсем как ребёнок, и самой невольно хочется улыбнуться, а вот шепчет хрипло: «Ты потом, попозже мне расскажешь…», и ресницы чуть-чуть дрожат… Ну, совсем ничего она не помнит, ну совершенно. Так и до вечера можно здесь простоять… не помнить… много ещё чего такого, что не помнит, осталось.
Но надо идти? Да, надо идти. Если уж приехала сюда, а зачем? Но таких вопросов себе лучше не задавать.
Говорил же кто-то когда-то, что любовь – это гибель. Гибель всего: ума, нравственности, принципов… А она, дурочка, смеялась и не верила. И мечтала, мечтала… Домечталась. Как верно у Хайяма:
Любовь вначале ласкова - всегда.
В воспоминаньях - ласкова, всегда.
А любишь - боль. И с жадностью друг друга
Терзаем мы и мучаем всегда.
Куда же девается тот свет, который и ночью освещал всё вокруг? Почему она вдруг стала такой взрослой, такой печальной? Любовь – зло, рядящееся вначале в одежды добра, прикидывающееся светом, другом… Заманит поглубже, зазовёт подальше – и бросит, ещё и посмеявшись, ещё и способ помучить изобретёт… А ты сидишь под деревом в этой лесной глуши и, ненавидя, - любишь, любишь своего мучителя. Это нормально? Или это у неё уже «ласковые» воспоминания начались – первый признак того, что всё проходит?..
В последнюю ночь дома опять где-то плакал ребёнок. Она знает: недавно вселилась молодая пара с девочкой, Катя даже коляску помогала из лифта вывозить, но от этого не легче. Проснулась, так пусто стало на душе, так жутко. Ключевой вопрос: жизнь для себя – обретение или потеря? Одиночество или самодостаточность? И, если думаешь о ком-то больше, чем о себе, а о себе только в связи с этим «кем-то» - ущербность или всё-таки счастье?
Вот с Максимом. Пока да, удаётся удержаться на собственной жёрдочке. Собственно, он и не требует таких усилий, наоборот, рад, что она налаживает свою жизнь. Но может ли эта жизнь и дальше быть сама по себе, если он всегда рядом? Рано или поздно придётся балансировать, чем-то жертвовать, чем-то в себе поступиться, где-то смолчать, а то и слукавить, потому что изолировать себя значит изолировать жизнь, а это невозможно, если не хочешь быть одна. А если хочешь – это нормально? Это и есть та самая свобода?..
Нормально любить и быть любимой и быть несвободной в такой любви. Но как раз этого у неё и не получается. Всё как-то по отдельности. Она-то, конечно, не будет Максима в чащобы заманивать… а чем, собственно, она сейчас занимается? Врёт себе, врёт ему, а он, соответственно, врёт ей и врёт себе. В результате – плотный сгусток лжи, где чистая капля правды, его чувство, безнадёжно разбавлено мутью лукавства и недоговоров. А на поверхности – ах, как всё прекрасно. Все счастливы, все улыбаются, пожимают украдкой руки в знак благодарности, что так помогли друг другу. И думаю, думают, думают то, чего вслух никогда не скажут.
Наверное, так можно жить. И многие живут. И, может быть, она даже так наловчится врать, что и «люблю тебя» скажет, оправдывая перед собой тем, что никто так и не определил до сих пор, что же это такое. А на самом деле будет знать, что лжёт…
Спросила на днях маму, сразу ли она поняла, что папа – это ОН. «Сразу, сразу, - мечтательно ответила мама, каждый раз окрашивая это слово разными оттенками воспоминания, и вновь повторила: – Да, сразу…» И даже не поняла, что если хочет, чтобы Максим, который ей так понравился, оставался с дочкой, надо ответить по-другому. Дочка-то мрачную черту в этот момент подвела под своими сомнениями. Хотя, говорят, по-разному бывает. Катя помнит, как в детстве была шокирована признанием заглянувшей в гости тёти Жанны: только через пять лет супружества призналась мужу в любви. И вот уже тридцать лет душа в душу живут, как и Пушкарёвы, вечный предмет зависти и досады знакомых. И Катя видела, как тётя Жанна смотрела на своего мужа. Не врала она… Да и наверняка чувствовала с самого начала, и для других ясно было, что открыта, что может полюбить. Но это точно не её случай…
Да, хорошее же настроение для такого трудного и интересного времени у них с Максимом. Всё только начинается; если б она отпустила себя и отпустила того, другого, от себя – каждый день бы дарил открытия, маленькими шажочками приближал их друг к другу. Но она стоит перед зеркалом и ищет в нём то, чего не может быть, и находит правду, которая никому не нужна.
Снизу позвонили.
- Екатерина Валерьевна, вас ожидает госпожа Колёсина. Сказать, чтобы подождала?
- Да, скажите… Я спущусь через десять минут…
Только бы Анжела не обиделась на то, что она не пригласила её подняться в номер. Но разговорам тогда конца-края не будет, а они ей не нужны. Она их боится. И днём, когда Анжела позвонила, сомневалась, встречаться ли с ней вообще. Но, конечно, не могла отказать, что бы она могла возразить?..
- Катя, я ведь, в общем-то, почти никого пока в «Зималетто» не знаю. Одиноко, неуютно… Вот я и подумала о тебе. Так получается, что ты сегодня самый близкий мне здесь человек, давай составим друг другу компанию…
Оставив вопрос о Малиновском при себе, Катя согласилась…
Набросив на плечи своё чёрное, под пояс, пальто, в последний раз взглянула в зеркало. Наверное, слишком мрачно. Чёрная ткань и бледность кожи. Зря от жемчуга отказалась. Но некогда уже передумывать.
Ничего не скажешь, счастливая влюблённая женщина. Анжела моментально отсканирует, она-то не витает в облаках.
Но она и не собиралась её обманывать. Хорошо бы, конечно, войти сейчас в холл, пристукивая каблучками, улыбнуться во всё лицо – чтоб всем понятно было, какую жизнь она сейчас проживает. Но, пожалуй, можно так переиграть, что действительно понятно будет… Так что лучше держи, Пушкарёва, нейтралитет. Пусть зло и добро где-нибудь в стороне воюют.
- Совсем не удалось в прошлый раз поговорить… Ну, как ты живёшь сейчас?
- Да всё хорошо. Работаю в банке, очень интересная работа. Из банка – домой, снимаю квартиру… Вот и вся жизнь.
- А… Максим?
- Тоже всё хорошо.
Анжела смотрит изучающе, а у неё – маска на лице. Из тех, что рыцари на турниры надевали. До сих пор раненый Айвенго перед глазами. Железную защиту сняли – а под ней кровь…
- Тяжело с Андреем получилось, да?
- Анжел, я не хочу об этом… Давай лучше о тебе.
- Он меня чуть не уволил, - не слушая её, усмехнулась Анжела. – Я видела, еле сдерживается. Потом орал на Романа в кабинете…
- Почему?
- Ну, он же тебе вроде пообещал, что не будет навязываться, а Роман ему честно сказал, зачем мы это сделали... И он боится. Ты же уехать хотела?
Катя опустила глаза.
- Тогда – да. Если бы… нет, не хочу. Прости.
- Это ты меня прости. Лезу бесцеремонно… Жалко просто. Я видела пару раз, как люди ломаются, а смысла – никакого. Всё равно ведь продолжают чувствовать то, что чувствовали. Ну что, идём к такси?
- Да, вон уже Максим… Пошли к выходу.
Красивый он всё-таки… Высокий, стройный. И стройность не сухощавая, а сильная. Плечи… Прямые, как у большинства мужчин, которых она встречала. Широкие и покатые это редко, это… Что-то с сердцем всё же не то. Наверное, это называется «захОдится». Зайдётся – и снова ухнет с новой силой. Дозабывается она…
***
Чуть ли не первым, что бросилось в глаза, когда Андрей спустился в банкетный зал, был бэйдж на футболке Веры Глинской, журналистки, которую часто приглашала Юлиана. Это издание представляла и Быстрова, они с Верой вместе работали, заменяли друг друга… Андрей не стал накануне спрашивать у Юлианы о том, кто приедет, хотя думал об этом. При мысли о том, что вновь придётся разговаривать с Сашей – на вечеринке «Зималетто», первым чувством, конечно, было отторжение, но потом он подумал, что это даже к лучшему. Он спокойно поговорит с ней, извинится за всё, закроет эту тему для себя и для неё. Когда-то он думал о «красивой» точке, каким это теперь кажется наивным…
Но потом представил себе Катю и себя самого, когда он увидит, будет чувствовать её, каждую минуту будет знать, что она здесь, рядом… А она сама? Он, наверное, сошёл с ума, если считает возможной её с Быстровой встречу?..
И, вместо выяснений у Юлианы, он позвонил Саше.
…Они встретились ярким солнечным днём, единственным в нынешней череде снега, дождя, снега с дождём, ветра, тумана… Андрей вышел из машины и увидел, что Саша стоит у входа в ресторан, где они условились встретиться.
- В чём дело? Я ведь заказал столик?..
- Нет, постой… Я не хочу идти внутрь…
Он остановился и внимательно посмотрел на неё.
- Что-то случилось?
- Нет, просто… просто нам не о чем долго говорить.
Он молчал. Это было так и не так. С ней – действительно почти не о чем, но и из-за неё сейчас ломается его жизнь.
- Так странно, - усмехнулась Саша, разгадав выражение его лица. – Мы ведь почти не знакомы… Я знаю, ты хотел узнать меня, но сначала получить. А я – наоборот. Мы как дети, пособие по юношескому максимализму. Так просто, даже неинтересно… - Она вздохнула вдруг как-то прерывисто. – У тебя пустые глаза… ты как будто меня не видишь…
- Саш…
- Ой, только не надо. Я же говорила, не о чем будет разговаривать. Но ведь это ты позвал меня, значит, что-то было надо?
- Я хотел извиниться, - сухо сказал он. – Я виноват перед тобой. Всё это действительно было глупо. Я думал, что безразличен тебе… и получилось то, что получилось. Прости, если сможешь.
- А, - кивнула она. Он видел, что причиняет ей боль. – Не ожидала, честно. Мне приятно. Я даже горжусь. Ведь я, по правде сказать, невысокого была о тебе мнения… Ладно, неважно. А знаешь, я думала, ты позвонил, чтобы запретить ехать на ваше мероприятие… - И, заметив его заострившийся, пристальный взгляд, засмеялась. – Угадала?! Вот это да… Но я не буду тебя мучить… заставлять говорить то, что говорить не совсем… ну, по-мужски, так скажем…
- Я не собирался ничего такого говорить, - твёрдо сказал Андрей.
- Ну, и не понадобится. И я не собиралась никуда ехать. Я знаю, ты боишься меня… из-за Кати этой. Думаешь, устрою сцену, разыграю что-нибудь… Ничего такого не будет, можете не беспокоиться. Оба. Она же тоже боится, что опять придётся тебя оттолкнуть, продлить это всё. Так что надо создать вам условия…
Нахмурив брови, он смотрел на неё. Что она говорит? О чём она?
- Ну, что ты так смотришь, Андрей? Я что, Америку открыла? Ты думаешь, она действительно на Шнайдерова запала? Да видела я этого счастливца… не лучше тебя выглядит, за версту понятно – там игры какие-то… И с тобой играет… Её только подтолкнуть надо, уже вовсю качается…
- Ты же ничего не знаешь о ней. Может, не стоит об этом говорить?
- А чего это ты так разволновался? Говорю так, как вижу… Знаю я девиц этого сорта… «Я не такая, я жду трамвая»… У неё же серьёзно к тебе было? Так куда всё делось? Ну, не Шнайдеров же вылечил… Так что тут дело времени, Андрюша… Если уж ты такой дурак и всё бросил ради этого…
Ах, так она сегодня мать Тереза, вдруг разозлился Андрей. Советовать пришла, помогать… Как же достали они все… советчики… Играет? Ну, те зелёные стены в больнице, может, и можно принять за сукно казино… если отравить своё воображение так, как оно у Саши отравлено. А самое ужасное, что его она тоже отравила. И, ругая себя, он уже думает о её, так соблазняющих надеждой, словах.
Он с силой провёл руками по лицу, встряхнул ими. Как будто смахнул с себя что-то, избавился. Странно, но от этого жеста действительно становится легче. Хватит злиться на всех непонятно за что. Сам во всём виноват, сам и выпутывайся. А если кто-то хочет помочь – не отталкивай…
Спокойно улыбаясь глазами, проговорил:
- Ну… мы же не враги, правда? Мне бы не хотелось, чтобы что-то осталось плохое.
- Да ничего ведь не было, Андрюша, - неожиданно доброжелательно и устало ответила она. – Ни хорошего, ни плохого. Ну, почему ты так боишься это сказать? Жалеешь меня? Да не мучайся ты, не успела я, не дошла до определённого момента. Уже почти и не помню ничего...
Он усмехнулся.
- Я очень надеюсь, что у тебя всё будет хорошо. Удачи тебе, Сашка. Я серьёзно…
- И я серьёзно: удачи…
Едва ли не с таким же тяжёлым сердцем, как несколько дней назад после разговора с Максимом, он вернулся к машине. Но, по мере того, как шло время, освобождался от этого ощущения и появлялось другое: со временем им удастся освободиться полностью. Всем, и Саше, и ему, и… Но нет, это пусть побудет пока без налёта его самоуверенности. Чтоб не сглазить…
И, приветствуя сейчас деятельную улыбчивую Глинскую и пробуя на вкус первые слова интервью, он чувствовал, как какой-то кусок жизни остаётся навсегда позади.
Но не для Кати, пока нет… Вот она. Такая худенькая, тоненькая… И на фоне сияющего великолепия чужих украшений, в своём простом чёрном платье кажется изящной и иной, ни на кого не похожей. Глаза опущены. «Люблю тебя», - так и хочется сказать, столько нежности… И ощущение её главенства над всем, мелькавшее в минуты их близости и так удивлявшее его, теперь и само становится главным, непреходящим.
Максим бледен, напряжён. Но сразу подводит её к группе, где стоят Андрей и Малиновский; смелый… Ну, конечно, формальности же надо соблюсти. Тем более, что отец Андрея, симпатизирующий ему, где-то здесь неподалёку… И его отец должен скоро подъехать… Надо ведь похвалиться, блеснуть демонстрацией собственности в том числе и перед ним, Андреем… Мол, говори, что хочешь, а она – моя… Ну, а потом попробует увести её, спрятать, чтоб уж больше Андрея не видела.
Но посмотрим ещё, посмотрим…
Невыносимое счастье – стоять рядом с ней, смотреть на неё. Откуда же это, почему так хочется схватить её в охапку, обнимать, целовать, чувствовать её тепло… Только её и никого другого! Удивительно. Это, наверное, дар какой-то свыше, это откровение.
Они пожали друг другу руки, он улыбнулся, она улыбнулась. Он долго вглядывался в её лицо, улыбаясь по инерции, искал в нём следы растерянности, смущения, страха. Ничего такого. Только радость, какой-то подъём, глаза блестят… Отчего это? Может, Сашка ничего не понимает и всё, что она наговорила, неправда? Вон как за обнажённый локоток Шнайдеров ухватился… И тоже вроде не нервничает особо…
Чуть позже Андрею удалось улучить минуту – Шнайдеров не отходил от Кати ни на шаг. Но вот кто-то окликнул его, а Катя разговаривала с Юлианой, и ему пришлось отойти одному. А тут и Юлиана шлейфом вечернего платья, как золотым чешуйчатым хвостом, махнула и исчезла… И в эту-то паузу в неусыпном контроле и вклинился Андрей. Он хотел… что он хотел? Он хотел всё, и сразу, и немедленно… И не знал, как сделать так, чтобы она почувствовала себя в безопасности, дать ей понять, что он будет сдерживать своё нетерпение столько, сколько будет нужно, что готов ждать вечно и в то же время – не может ни секунды…
Она смотрела на него поверх соломинки в бокале.
- Кать, я так скучаю, – с извиняющейся улыбкой, стараясь говорить как можно спокойнее сказал он. Чтобы было ощущение лёгкости, обыденности. Всё в порядке вещей… И они вдвоём среди этой пока ещё осторожной, ещё только готовящейся к шумному жаркому вечеру толпы – как два плавучих острова в открытом океане. То бросит друг к другу, то снова с силой откинет…
И она всё-таки изменилась в лице, он всё-таки её напугал. Ожидала, наверное, каких-то дежурных фраз, сама готовилась что-то такое произнести… И произнесла упрямо, словно не услышала:
- Это замечательное событие, очень-очень хорошее. Поздравляю вас…
- Катюша, ты слышишь, что я тебе говорю? Я скучаю… я не могу без тебя… - Он улыбался, и столько нежности вложил в эту улыбку, и столько тихого, покорного, но неистребимого чувства… - Давай уйдём отсюда. Просто возьмём и уйдём. Погуляем…
Катя резко опустила голову, одновременно качнув ею: нет… Ну, конечно, нет, чего же ты, Жданов, ожидал… А если бы «да»? О господи, он был бы самым счастливым человеком на свете, первым настОлько счастливым…
Он сказал ей об этом. Она должна знать, что будет с ним, если она скажет да. Намолчался достаточно, думал одно, чувствовал другое, говорил третье… Теперь вот так, всё просто, и пусть она знает об этом его простом счастье-несчастье.
Они местами поменялись. У неё теперь не просто. Он понятия не имеет, что она чувствует, вбил только себе в голову её неослабевшую любовь, а есть ли она, жива ли, дышит ли?.. Шагнул к ней.
- Кать…
И она подняла голову, и потянулась к нему, и (показалось?..) зажёгся свет в глазах (значит, ему этот свет принадлежит?!..) – и в ту же секунду мягкие, но торопливые шаги Шнайдерова нарушили эту секундную связь, и опустились плечи, и в досаде отвернул голову… Поспешно отделавшись какими-то словами, отошёл от них. Но время от времени поворачивался в ту сторону, где они стояли, просто не мог не смотреть.
И в какую-то минуту понял, что между ними что-то происходит. Катины губы были крепко сжаты, и даже звуки её голоса долетали, значит, громко говорила. И Шнайдеров непривычно решителен, и лицо такое… непримиримое. И вдруг она пошла к выходу, вот прямо так, раздетая, в одном этом своём платьишке – широкими решительными шагами, она иногда умела так ходить, Андрей помнил… Шнайдеров почти бежал за ней; не следя за ними больше, Андрей тоже стал пробираться через толпу.
…- Катя, послушай меня…
- Почему же ты раньше не хотел, чтобы я тебя слушала, Максим?! Может, тогда можно было всё исправить? А теперь ты пытаешься меня убедить в том, что Андрей мне не нужен, одновременно рассказывая о том вечере? А ты знаешь, что это значит? Ты молчал, ты обманывал меня! Ты боялся… чего? ведь ты внушаешь мне, что и я ему не нужна?!..
Разгорячённые, они стояли друг перед другом посреди сырого петербургского вечера…
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Дома наверстаю, надеюсь! 
Глава почти написана, очень постараюсь завтра выложить, если днём не успею, то вечером приду. 
В реале сейчас такое творится, что только "мимо" и остаётся проходить... 