|
В доме пахло елкой и мандаринами и чем-то еще, чему названия нет…. Андрей почти забыл этот запах: так пахло давным-давно в московской
квартирке, в которой они ютились, когда он был совсем маленький. И
вот снова – тот самый аромат из детства, здесь, в Лондоне, в элегантном
особняке в типично английском стиле ... Удивительно…
Или перелет сказался, или очередная, десятая по счету, перебранка с Кирой, или запах оказался последней каплей, но у Андрея кончились силы, он опустился на стул в прихожей и закрыл глаза.
– Сынок, что случилось? – По лестнице торопливо спускалась мама. – Кирочка, Андрюша, простите, позвонили соседи не вовремя… Андрей, что стряслось? Где папа?
– Папа машину ставит, все нормально, мамуль, устал.
Марго расцеловала Киру, подошла к Андрею, положила на лоб руку, нахмурилась:
– У тебя, кажется, температура… Давай-ка, поднимайся наверх, ложись, а я принесу градусник, чай сделаю. Кирочка, посидишь с Андреем?
– Мам, мне не 5 лет, я сам… – Андрей поднялся.
Одиночество – самое желанное состояние, и делить его с Кирой точно не хотелось.
– Я ему надоела, – не удержалась от ехидного замечания Кира.
– Пойдем тогда со мной.– Марго покачала головой, видимо, ожидая, что сыну станет неловко, но Андрей не отреагировал – разулся, снял пальто и поспешил на второй этаж. Пусть Кира изливает на маму все свои печали, и что он ехать не хотел, пусть расскажет, и что он вообще изменился за последнее время.
Изменился! Слабо сказано. И есть все шансы, что уже завтра…
Как тут лежать и отдыхать, когда до Нового Года осталось всего ничего, а Олю найти так и не удалось? И что он может сделать теперь, в Лондоне, когда счет идет на часы? Значит… значит с Олей что-то случится, а, может, происходит прямо сейчас, а может – все случилось уже давно, и он зря ее ищет. Все зря, и теперь навеки он останется таким, если не произойдет чего похуже.
Почему так? Будто удача окончательно отвернулась от него, или – что точнее – будто кто-то специально не дает ему найти Ольгу? Такое ощущение, как будто бьешься об стену, или ловишь призраков…
Андрей ничком упал на кровать.
Последняя неделя перед праздниками всегда, традиционно, можно сказать, была трудной: конец года, подведение итогов, поздравления всех нужных людей, корпоратив – чтобы коллектив сплотился еще больше, и ко всему прочему – ежедневные обязанности руководителя, которые никто с него не снимал. Еще когда он был вице-президентом, ему нравилась эта суета, ему нравился бешеный ритм напряженных предновогодних дней, ему нравилось вплетать в ежедневное расписание еще и совершенно ненужные встречи – просто так, для драйва. Но не в этом, уже уходящем году. В этот раз он с удовольствием бы избавился от всех обязанностей: как могут волновать выплаты по кредитам, когда не понятно – что там с Ольгой? Как можно думать о подарках, если просто присутствие Кати все время напоминает о той ночи и надо как-то себя с ней вести, наверное, по-другому? Наверное – более нежно? И это- то под неусыпным контролем Киры… Удивительно, как он не свихнулся в эти предпраздничные дни.
Он с тоской подумал о Кате – если бы она сейчас была рядом! Она ничего не требовала, она не устраивала истерик и сцен ревности. И с ней проблемы не то, чтобы совсем забывались, но уже не казались не решаемыми, и он верил, черт возьми, на самом деле верил, что все можно исправить, что все будет хорошо… Если бы она была рядом…Но рядом – Кира, отношения с которой все больше напоминают театр абсурда.
Они начали ругаться еще в Москве, садясь в такси. Вроде, помирились в самолете – когда стюардессы разносили вино, снова поругались перед паспортным контролем в Хитроу и всю дорогу до этого дома делали вид, будто все в порядке.
И сейчас – только короткая передышка. Кира что-то чувствует: на следующий день после ночи с Катей он случайно услышал разговор Киры с Клочковой.
– Я боюсь, что на этот раз у Андрея к той… что-то серьезное… – жаловалась Кира.
Клочкова стала доказывать обратное, Андрей не стал слушать, тихо ушел, про себя удивляясь, до чего Кира неправа! Серьезно? С Катей Пушкаревой? Она же для него… кто? Друг?
После той ночи убеждать себя, что Катя - всего лишь друг было сложно, пусть ничего такого особенного он и не почувствовал. Такая же женщина, как и все другие, которые были до нее.
Андрей усмехнулся: как сказал Ромка: «Одно то, что она такая же, как все остальные женщины – уже большой сюрприз». Малиновский стал требовать подробностей, но Андрей – сам себя не узнавая, отделался общими фразами. Почему?
Он попытался сейчас, по прошествии почти десятка дней, вспомнить подробности той ночи, но память услужливо подпихивала ему только лишь воспоминания о ее неловкости, о колотящемся в грудной клетке страхе: «вдруг она увидит… а вдруг ничего не получится… черт, она наверняка девственница… где же эти проклятые резинки…» Какое уж тут желание! И пришлось зажмуриваться, до цветных кругов под веками и из этих кругов лепить чужой, завораживающий облик: Анжела? Волочкова? Ларина? Не все ли равно…
И все же он не жалел о том, что произошло: Катя была нужна ему в тот момент, очень нужна.
Конечно, окажись она девственницей, его бы, наверное, покусывала совесть, но – вот уж не ожидал – какой-никакой опыт у нее имелся. И хорошо, не пришлось оказаться в роли совратителя невинной девочки, как… как с Олей… – эта мысль была очень четкой и ясной, Андрей как будто даже услышал, как кто-то произносит эти слова.
– Нет, – упрямо прошептал он. – Нет, не как с Олей. Я не обижу Катю, я… - Андрей лихорадочно уцепился за эту мысль. – Да, никогда не обижу, Катя... дорогой для меня человек. А Оля… Господи, так мало времени осталось…
Что ж теперь будет? Что? Пробьют часы, и… его уродство станет видно всем? Или…
Вот удивительно, теперь перспектива всю жизнь лицезреть в зеркале монстра не кажется такой уж ужасной – главное, чтобы другие его видели прежним.
Андрей перевернулся на спину, закрыл лицо руками.
А какой он – прежний? И осталось ли от него хоть что-то? Он даже не знает – каким его видят окружающие. Вон, Кира все кричит, что он стал другим, отец всю дорогу бросал на него озабоченные взгляды, пока они ехали сюда, Ромка отдалился совсем… От прошлой жизни, от того Андрея Жданова мало что осталось.
– Ну и пусть, наплевать, – обиженно прошептал Андрей.
В его жизни был всего один неудавшийся Новый Год, когда вместо ожидаемой большой машины, которая могла ехать, если хорошенько крутить педали, ему подарили банальные лыжи. Он тогда надулся, и, приговаривая: «пусть вам будет хуже», заперся у себя в комнате и просидел там, пока не уснул. Отец на следующий день сказал, что с одной стороны, конечно, противно так глупо проворонить Новый Год, но с другой – ничего нет ценнее опыта. «На обиженных – воду возят», – добавил Павел Олегович.
Какой смешной теперь кажется та обида. И как сжимает горло предчувствие, что этот Новый Год будет испорчен не только у него…
– Андрей, открой!
Мама…
– Мам, я не болен.– Андрей открыл дверь. Марго держала в руках небольшой поднос, на котором под кипенно-белой салфеткой прятались чайничек, чашки, вазочка с его любимым имбирным печеньем.
– Поговорим? – Марго прошла в комнату, поставила поднос на стол и стала разливать чай по чашкам, – закрой дверь.
Андрей со вздохом подчинился.
– Андрюша, я не знаю, что там у вас с Кирой происходит, но ты должен понимать, что свадьба, семейная жизнь – это не просто встречи, это серьезно. Отношения нужно строить, но один человек их построить не в состоянии, ты понимаешь? Ты слышишь, о чем я тебе говорю? – Марго присела на диван. – Счастье, просто так, с неба не падает.
– Мам, я все понимаю. – Он сел на пол, положил голову ей на колени. – Все понимаю, но Кира… она все время меня пилит!
– Она ревнует и боится тебя потерять.
– Но это невозможно - так жить!
– Да, Кире иногда не хватает выдержки, но ты же – согласись – сам даешь поводы, в избытке!
– Ма-а, я уже месяц, а то и больше живу так, что примерный семьянин позавидует! По клубам не хожу, вообще никуда и ни с кем не хожу, только работаю и работаю! Мне нелегко, а от нее вместо поддержки - одни упреки!
– Я понимаю. – Марго погладила его по голове. – Но нельзя все валить друг на друга. Надо пытаться найти общий язык…
– А надо ли, мам? Я вот часто думаю… Может это… не любовь? Пока мы просто, как ты говоришь, встречались, все было отлично, а теперь? Иногда мне кажется, что нас сковали цепью.
– Если ты так думаешь, то не надо морочить девочке голову. Жизнь за такие вещи ой как сильно побить может.
– Уже… – тихо сказал Андрей пряча лицо.
– Что? Я не расслышала, сынок.
– Ничего, мама. Ты права. Я отдохну и попытаюсь... потаюсь все наладить и исправить, – пообещал он, мысленно добавив: «Если Кире будет нужен урод. Если я хоть кому-то буду нужен…»
***
До праздничной ночи оставалось чуть более суток.
Андрей слонялся по пустому дому и радовался своему одиночеству. Очередная вялая ссора с Кирой привела к тому, что Ждановы-старшие взяли с собой будущую невестку в гости к знакомым, живущим неподалеку. Андрей идти отказался: шум, суматоха, люди… Нет-нет, только не это, только не в его состоянии.
Он чувствовал тебя словно накануне оглашения приговора, или как перед сложной операцией – и страшно, и хочется растянуть день до бесконечности, пожить еще в этом неопределенном, счастливом сейчас, и уже сил нет ждать, и думаешь: пусть уже кончится все побыстрее.
С каждым ударом огромных часов, надежда на чудо, на то, что в Москве Ромка все же отыщет Олю, таяла, но Андрей настойчиво продолжал звонить другу с одним единственным вопросом: «Нашел?»
– Палыч, – со вздохом отвечал Ромка, – я ищу. Вот не поверишь, все нормальные люди к празднику готовятся, а я – нет. И, видимо, это Новый Год проведу сам с собой, отрублюсь нафиг! Ищу, ищу я…
Он отвечал так всю последнюю неделю. Не найдет, -был уверен Андрей, - и, наверняка в этом есть заслуга Скитальца: иначе они бы нашли Олю уже давно. Он сам бы нашел, но… не получилось.
Зазвонил телефон. Андрей суетливо стал вытаскивать его из кармана, чуть не выронил. Звонил приятель, с которым они не виделись чуть ли не год, хотел поздравить с надвигающимся праздником. Какой довольный, омерзительно радостный голос! Человек ждет праздника, у него все просто великолепно, и поэтому он уверен, что и все другие в эти дни тоже счастливы и довольны, он даже не подозревает о том, что кому-то может быть плохо. И уже тем более и подумать этот счастливый идиот не может, что этот «кто-то» - Андрей Жданов….
Андрей быстро свернул разговор, спрятал телефон. Что делать? Чем занять время? Погулять? Или завалится спать? Последнее время он спал отвратительно – сны были до ужаса реальными, такими, что иногда он сам не понимал – спит или нет. Посмотреть фильм какой-нибудь? Почитать?
Он прошел в библиотеку, долго выбирал книгу, не зная, что предпочесть – легкое чтиво или что–то посерьезнее? Так и не решив, вытащил первую попавшуюся, запихнул под мышку и направился в кухню. Сделал себе чай, бутерброды и вернулся в свою комнату.
Книга оказалась жутко заумной и такой скучной, что Андрей не выдержал и отложил ее в сторону. Как же тошно, как же одиноко, как же тяжело…
Подошел к зеркалу.
– Ну что? – спросил свое отражение. – Что теперь?
Он уже смотрел на себя без прежнего отвращения, почти отстранено. Свыкся. И только если неожиданно видел себя в стекле витрин, или случайно в зеркалах, то все еще нервно вздрагивал. Так привык или нет? А разве к такому можно привыкнуть? Тем более, когда для других ты так и остался изнеженным красавчиком? Надолго ли…
Тоска, страх. Раньше это были просто слова, теперь же их наполнял такой ясный, ощутимый, жуткий смысл. Не отвертишься, не спрячешься – ни среди людей, ни в одиночестве, за замками и дверями…
Вот если бы рядом была Катя…
Андрей отошел от зеркала, посмотрел за окно, представил, как Катя ходит по этому дому, усмехнулся. Нелепо и смешно: Катя в этом особняке, но так тепло стало вдруг, так захотелось позвонить ей – прямо сейчас, немедленно.
Нет, – остановил он себя, – не стоит. И что он ней скажет?
А почем у – нет?
Он же, вроде как, ее соблазняет, он должен, как пылкий влюбленный скучать, а значит…
Он быстро набрал Катин номер. Длинные гудки.
Конечно, она, как и все готовится к празднику. Печет вместе с мамой пирожки, режет салаты…
Внизу раздались голоса.
– Андрей! Андрюша, ты дома? – Это мама.
– Дома. – Андрей вышел на площадку второго этажа. – Как сходили?
– Прекрасно, жаль, тебя не было, – ответила мама. – Кирочка немного скучала.
Хмурый вид Киры должен был служить наглядным доказательством ее тоски по жениху.
– Мне тоже жаль, – соврал Андрей.
До Нового Года оставалось чуть меньше суток…
***
Кира стояла у комнаты Андрея.
Комната Андрея. Не их, а его, а ведь они почти муж и жена, но все равно – у него своя территория, на которой она только гость. Еще одна мелочь, на которую не стоит обращать внимание, она из ряда других, таких же мелочей – ссор по пустякам, его вечно хмурого выражения лица, нежелания говорить с ней, нежелания… Секс был в последний раз так давно, что становилось страшно. Сколько еще можно себя обманывать?
– Андрей, нам надо поговорить! – Кира распахнула дверь и решительно вошла в комнату, которая уже скоро будет их, а не его.
– Ну что еще, Кира? Я не хочу слышать про распродажи, магазины и прочую ерунду. И вообще, я хочу отдохнуть. Завтра день суматошный, праздничная ночь…
– Вот именно,– с нажимом сказала Кира, меряя шагами комнату, – давай хотя бы в эту ночь мы постараемся… мы постараемся вести себя… быть… Андрей, что происходит? – она сбилась, не смогла закончить фразу. – Ты мне можешь объяснить? Мы приехали к твоим родителям, а ты ведешь себя так, словно... словно тебя сюда насильно привезли, будто тебя в тюрьму заперли! Все время как в воду опущенный! Что, в Москве кто-то остался, с кем разлуку не пережить? – Кира понимала – она говорит совсем не то, не так, но остановиться не могла. – Может быть, по Пушкаревой своей ненаглядной соскучился? А? Давно не виделись? Странно, что ты не обрываешь ей телефон! Странно, что ты меня, а не ее с собой взял!
Голос Киры становился все выше, громче, но на Андрея это впечатления не произвело: он молча разглядывал узор ковра под ногами.
– Все? – спросил, когда Кира замолчала, – а теперь я хочу побыть один, – и вышел из комнаты.
– Андрей! – задохнулась от возмущения Кира. – Иы что, мне ничего не скажешь? Ты…
Андрей на секунду остановился, повернулся, покачал головой.
– Андрей!
Он ее не слушал: спустился по лестнице, быстро оделся и ушел.
Часы показывали десять вечера.
Кира вернулась в комнату, упала на кровать и заплакала.
Как же ужасно, как все плохо! Никто ее не может понять! Никто! Разве только… Ромка. Он один на ее стороне, он один понимает ее, даже когда она перестает понимать себя сама.
Почему, ну почему Андрей не такой? Или почему Ромка – не Андрей?
***
Было пасмурно, но свет все равно слепил глаза, и приходилось щуриться, чтобы разглядеть хоть что-то.
– Где я?
Кто это спросил?
Он огляделся: белая пустыня, насколько хватает глаз, и на самой границе видимого, почти у горизонта – серая полоска. Дорога?
Он пошел туда, проваливаясь в рыхлом снегу по колено. Ноги моментально промокли, под брюками царапал кожу снег, словно это не замерзшие кристаллики воды вовсе, не нежные, хрупкие снежинки, а осколки стекла забились под ткань.
– Черррт!
Как неузнаваемо звучит голос. Почти такой же был у него когда-то, давным-давно, еще до того, как…
На горизонте появилась темная фигурка: вдоль серой дороги кто-то шел, понурив голову, даже не шел – брёл, с трудом переставляя ноги.
– Подожди!
Он замахал руками и попытался прибавить шагу, но снова провалился, на этот раз почти по пояс.
– Подожди!!! – в отчаянье завопил он, и показалось, что небо и земля дрогнули, пошли рябью, но человек не услышал его, продолжил свой путь.
Закрыл глаза, отдышался и стал упорно пробиваться дальше.
До серой дороги, оказавшейся на поверку берегом озера, было ближе, чем казалось.
– Подождите… – огладываясь, повторил он. – Куда же … где…
На берегу никого не было, только чуть в стороне шептался тростник, да серая птичка прыгала по льду, крутя головкой с хохолком, и с интересом рассматривая неизвестно какими судьбами забредшего сюда человека.
– Я же видал! – начал он и осекся: на другом берегу озерца зашевелились кусты, на берег вышла девушка. Серое бесформенное пальто было расстегнуто на огромном животе.
– Оля? Оля, ты?! Подожди, я сейчас к тебе… Подожди, я все объясню. Оля!
Он кинулся в одну сторону, в другую – снег был слишком рыхлым, сугробы огромными, идти вдоль берега – час будешь добираться…
– Подожди! – он сделал шаг к озеру, затянутому серым льдом: вроде крепкий, должен выдержать.
– Оля, подожди, ты должна меня выслушать, – как можно спокойнее сказал Андрей.
Она кивнула и даже улыбнулась, погладила живот.
Андрей шагнул на лед. Все нормально. Нормально. Еще шаг, глядя под ноги. Глупость – если лед треснет, смотри, не смотри – будет поздно, лучше уж смотреть вперед, на Олю, держать ее в поле зрения, говорить с ней, чтобы не ушла снова, не пропала…
Идти было все труднее, тяжелее, он не мог понять – почему… не выдержал посмотрел под ноги и остановился, как вкопанный – на нем было бесформенное серое пальто, из-под которого выпирал огромный живот. Андрей поднял глаза – он сам, он, Жданов, стоял на берегу и смеялся.
– Что… что, черт возьми…
Затрещал лед, трещины побежали в разные стороны, Андрей сделал шаг назад и тут же почувствовал обжигающее прикосновение холодной воды.
– Спаси! – крикнул он и снова не узнал своего голоса. Но тот, кем он был, стоял на берегу и не шевелился, спрятав руки в карманы теплой, уютной куртки.
– Спаси! – лед трещал, вода кружила вокруг лодыжек: так не бывает, лед давно должен был провалиться, вода должна была поглотить человека – быстро, за мгновение, не оставляя шансов.
Текли секунды, но ничего не менялось – только ужасающий треск льда и холод воды, которая будто играла, не торопясь получить жертву. И это было по-настоящему страшно – страшнее, чем мнимое и настоящее уродство, страшнее потери Зималетто, страшнее бедности, страшнее всего – ожидание неминуемой гибели, растянутое во времени.
– Спаси... – прохрипел он, глядя, как лицо его двойника, стоящего на берегу меняется, превращаясь в лицо Скитальца.
– Каждый делает свой выбор сам, – прогремело в голове.
На секунду мелькнула надежда на спасение – надо было только побежать к берегу, только ЗАХОТЕТЬ жить… Но тот, кем Андрей был сейчас, предпочел другой выбор.
Нога сама по себе ударила по люду – треск стал оглушающим, словно не тонкий слой льда ломался, а крошилось мироздание. Еще удар. И будто несколько ледоколов одновременно прошло по озеру от центра, где стоял Андрей. Лед вставал на дыбы, превращаясь в айсберги. Завыл ветер, но под ногами Андрей все еще ощущал тонкую, как пленка, опору…
От отчаянья и безысходности, от дикого страха смерти хотелось завыть.
– Что же ты делаешь??? – закричал он и топнул последний раз...
Тонкая пленка, которая теперь была под ногами, прорвалась с тихим, едва слышимым в вое ветра, треском.
Он еще пытался уцепиться за острые как бритва края плавающей в мутной воде льдины, но он был не властен над этим телом, над этими пальцами, сжимающимися против воли в кулаки. И над глазами, которые невозможно было закрыть.
Смерть не торопилась заканчивать свое дело, предпочитая выкачать из легких воздух, медленно, по капле заменяя его зеленой водой, смерть выкачала из сердца любовь, заменяя ее, нет, не ненавистью, а таким желанным равнодушием. И только после этого сердце замолчало.
И наступил покой.
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
но не сейчас 
но будет!
И ещё...по Кате то скучает, ну, потому как она просто друг, кАнеШн 
А если возможного, но ещё не случившегося, тогда что ж... Мы ещё повоюем! 
одна Кира в своем репертуаре.
