|
У стены цвета белого
...Как она соскучилась по этому напряжению, по приятному волнующему холодку внутри… Непривычно, неуютно было жить в странном состоянии межвременья. Как будто не нужна никому? Нет, не то… Она была нужна, она ведь работала, помогала Юлиане, а если разобраться хорошенько, то не так уж Юлиана не права, говоря о том, что это она скорее ей помогала…
Межвременье скорее относилось к её внутреннему состоянию. И постоянная работа поможет ей побыстрее прийти в себя, обрести равновесие, снова почувствовать себя самой собой и в то же время обновлённой… Ведь никогда и не удастся больше стать прежней. И это тоже часть нового, с таким трудом обретаемого равновесия. Ведь это главная задача – забыть о том, что было прежде.
Мало того: не хотелось думать даже о том, что было совсем недавно. Звонок Жданова-старшего, разговор с Воропаевым, сомнения, Зорькин, адвокат, Ветров, доверенность… Всё как в тумане, всё как во сне – теперь. Тогда была чёткость, ясность, которые приходят всегда, когда принято решение… это потом можно было себе позволить ещё немножко посомневаться – но только наедине с собой… А теперь словно задёрнут полог – плотный, тяжёлый, пахнущий разноцветной солнечной пылью её прошлой жизни полог.
…Да, папина радость по поводу смены её работы была недолгой. Ещё в Египте стало понятно – размеренного, спокойного рабочего дня ей не видать. И вот – не успела приехать! – а уже вечеринка. Что, не вечеринка, а дегустация? А какая разница?..
…Рядом Миша. Тоже новое в её жизни. Друг, который хочет стать больше, чем просто друг. Она видит, что нравится ему. Но сама ещё не готова. К отношениям, которые он, не обременённый сложными размышлениями и необходимостью делать выбор, так хочет сделать явью. Для него всё просто, всё понятно. А она…
…А она входит в переполненный нарядными людьми зал. В руках уже – тёмно-красная роза, подаренная тем, кто хочет стать «больше чем друг». Он рядом. Он теперь всегда рядом… И уже надеется на вечер с ней. Ведь она пообещала ему. Своим обновлённым умом она очень хочет ему помочь в его надеждах…
Эта дегустация – тоже новое, интересное для неё. Миша задаёт ей вопрос и улыбается. Снова ей нужно делать выбор. Только на этот раз на чашах весов всего лишь цвет: белый? красный?.. Рановато, Миша, для красного… Начнём с белого. С белоснежного. Почти как…
…И мир вокруг неё снова дробится на сотни разноцветных, но неизменно солнечных кусочков, среди которых выделяется одно белоснежное пятно. Рубашка… Это всего лишь рубашка.
Как не хочется слепнуть. Как хочется видеть мир – разный, многомерный, богатый пространством и впечатлениями… Но ничего не получается. Она слепнет от такой знакомой – и в то же время новой, особенной, весенней красоты… от улыбки… счастливой, уверенной… И рядом – всё та же. Значит, это вялотекущее жениховство снова в силе. А разве могло быть иначе?..
Но как это несправедливо. Это как удар в спину, исподтишка. Коварный и предательский. Если бы ей хоть намекнули, хоть как-то подготовили, она бы потренировалась. Научилась бы закрывать или отводить глаза. Это как гимнастика для глаз: на счёт раз – так и быть, ты увидишь его; на счёт два – захлопываешь веки или поворачиваешь голову… А теперь… теперь она стоит, словно прикованная взглядом к этой картине безмятежного счастья, и ничто на свете не может заставить её отвести глаза.
Выбросила фотографию. Чуть не порвала дневник. Написала доверенность, лишь бы только не видеть всего этого… Так нет, «всё это», во всей своей красе, во всём своём показательном великолепии, настигло её здесь, сейчас, когда она этого совсем не ожидала, когда она не была готова…
И беспомощная тоска: за что?! – плещется в глазах безмолвным криком… рядом с никак не умирающей любовью. Какой уютный, какой привычный мирок вокруг него – журналисты, камеры, невеста… А она стоит на обочине этого мирка и не знает, что ей делать с тем, что ОН-то как раз и есть – её мир. И ему нет дела до того, что он, он сам для неё – уютный и привычный. Не Юлиана, не новая работа, ни тем более друг, который хочет… ну, понятно. А именно он – далёкий, недосягаемый… близкий и родной. Она ведь помнит шершавость его щёк, щекотность его ресниц… Помнит кружащее голову чувство растворения, как будто между ним и ею нет никаких преград, как будто они – единое целое.
Но ему нельзя отдать всё это, нельзя поделиться. Смущённо покраснеет, досадливо отведёт глаза… А та, что рядом с ним, насмешливо и презрительно поднимет брови. И тогда её мир рухнет. В стотысячный раз.
Последние секунды.
Впитать, забрать. Ни на кого не обижаться…
Ещё немножко полюбить… И - навсегда расстаться.
***
Раненое, но загипсованное умелыми руками сердце бьётся глухо и мерно. Качает кровь. Доставляет её к голове, рукам и ногам. Пациент, дышите спокойно. Вы идёте на поправку…
Но каждое лишнее движение ещё причиняет боль. Пощадите, девушка, вы же не в Плейбое работаете… Ну, я же не в Мурзилке работаю… Да? Ну, хорошо. Всё равно. Безразлично. Это даже полезно - что-то вроде физиотерапии.
Резиновые, пересохшие губы – в такую же резиновую и пересохшую, но внешне вполне подходящую для «не-Мурзилки» улыбку… Блеска – глазам, энергии – мышцам, последние маленькие штрихи – и картина счастья готова. Фотоаппарат работает без перебоев, губы прижимаются к губам… Ну, что он так сжался весь, напрягся? Губы – это всего лишь губы, и не стОит из-за этого поднимать лишнего шума.
…Шум. Он оглох? Что с ним? Он ничего не слышит – только какой-то отдалённый шум в ушах. Говорят, его слышат глухие…
Чёрное платье, красная роза. Что это? Насмешка недолеченного воображения, очередной звоночек воспалённого сознания? Видел же он её по телевизору, слышал же он её голос… Потом - действительно слышал, по телефону, потом - действительно видел, около клуба... Ещё вчера - мелькнула, как видение, под руку с каким-то... и исчезла. И вот теперь – она прямо перед ним. Эти глаза нельзя спутать ни с чьими другими…
…И в тот самый миг, когда, треща и вяло сопротивляясь какой-то неумолимой силе, окончательно развалился новый гипсовый остов его сердца – она снова исчезла. Скрылась в толпе. Её не стало.
…Он бросил всё. Побежал за ней. Решительно раздвинул толпу. Настиг её у самого выхода, у стены. Схватил за руку. Она обернулась…
…Разрезая взглядом толпу, невидящими глазами он видел всё, как будто в реальности. Да, он мог бы побежать за ней, мог бы догнать её, но ноги словно приросли к полу, налились свинцовой тяжестью… И всё же он ясно видит: вот они стоят у этой стены… Её волосы, её шея… Потом – снова глаза, с нежностью устремлённые на него… Она забыла! Забыла всё плохое, она простила его за всё – за то, что было раньше, и за то, что было пять минут назад... Она смотрела на него – как раньше, как тогда, когда они «друг у друга появились»… И этот мир, мир для двоих, затмил для него всё происходящее вокруг. Никто не смог бы убедить его сейчас в том, что… всего этого просто не было.
…Почти прижимаясь с ней к стене, скользнул руками по плечам, по спине. Бездумно, жадно прижал к себе. Она качнулась назад, потом к нему и наконец затихла. Впервые за долгое время не боясь дышать в полную силу, стоял и жил. Ведь иногда нужно жить, не только лечиться…
Осторожно отнял руки от её спины, чуть-чуть отодвинулся. Взглянула испуганно: не отпускай, не уходи!.. Её лицо так близко, что видны только эти полыхающие глаза… Успокаивающе улыбнулся глазами: не видишь, что ли, что если даже захочу, не отпущу… Даже если будут оттаскивать, ломать кости… Даже если ОН придет и захочет забрать… Стоп. Кто это – он? Папа? Зорькин? Что за чушь… Или ещё кто-то – кто-нибудь честный, любящий, другой, неважно кто – главное, не он сам?..
Глотнул воздуха, упёрся руками в стену, наклонился, прижался лбом к её тёплому лбу. Делал раньше это так часто, что вошло в привычку…
Твои губы… совсем рядом… Как же я хочу тебя поцеловать… Как жаль, что я не могу тебя поцеловать. Ведь нас нет. Ни тебя, ни меня, ни стены этой, ничего… Есть только Кира – мой жалкий якорь, пришвартовавший к обманчиво тёплому, к призрачно надёжному… эти люди… костюмы, платья, улыбки… и роза… нет, розы тоже нет. Ты ведь унесла её с собой. Это чужая роза… Как и ты теперь. Чужая…
Ложь. Когда же мы научимся не лгать себе и друг другу? Ведь мы никогда не сможем стать чужими, ведь мы никогда не сможем стать другими… Моя рана болит. Она кровоточит, как прежде, как всегда. Ты моя. Чужой ты будешь для них… для всех… для этого, который «не я».
Ну вот, ещё и слёзы. Любимая, ты плачешь… Тёплая солёная влага, я чувствую её, я собираю её своими губами… Целовать я тебя не могу, а могу только пить твои слёзы. Ты плачешь от обиды, как маленькая… как девочка, которую толкнул хулиган. У тебя в руках был цветок, от удара он сломался и выпал из рук… И ты заплакала – горько, безутешно… И у меня в глазах закипают слёзы. Я ещё помню, как это бывает. Ведь я тоже был когда-то маленьким мальчиком и тоже плакал от обиды, когда кто-то сильней меня отбирал у меня игрушку… И я уже тогда любил тебя, только не знал об этом. А ты… ты любила?
Вздох… Тяжёлый, глубокий… Никогда не думал, что от счастья может так болеть внутри. Да, ты любила. В том-то и дело, что мы любили… Было бы проще, если б любил только один из нас. Тогда бы мы знали, кого винить, в чём причина этой боли… А теперь нестерпимо болит – само наше счастье. Мы подстрелены с тобой, мы ранены, мы безнадёжно, неизлечимо больны… И неважно, что ты так красива сегодня… И неважно, что на мне белоснежная рубашка, а на губах - лучезарная улыбка… Эта болезнь – внутри нас. Навечно.
Как хорошо, что ты можешь обнять моё лицо руками… как раньше. Как же хорошо, Катя… Твоё имя. Как же оно звучит – как звуки самой прекрасной музыки. Вот от чего пересохли мои губы – от того, что я так давно не произносил твоего имени. Да, губы мои сухи от этого, и ещё от… А может… А что, если… Ну, а вдруг? Может, всё-таки попробовать? И потом расплатиться сполна за это невозможное, неожиданно подаренное счастье. Да просто умереть… вместе… рядом… Катя…
Ему удалось! Удалось презреть все преграды так называемой нереальности… Поцеловал сначала только дыханием - дыханием обвёл контур губ… Потом легонько прикоснулся, попробовал и замер. Где она? Её больше, наверное, нет перед ним… Приоткрыл глаза, снова увидел тепло в её глазах… Она еле заметно улыбалась – ждала… И, чувствуя, как захлёстывает волна безудержной радости – она не исчезла, она по-прежнему с ним! - он уже смело прижался к её губам и привычно взлетел на самый пик наслаждения – как будто вернулся домой.
Он целовал её, он впитывал её в себя. И чувствовал, как она отвечает ему, как наполняет его собой и наполняется им сама. И больше ничего не нужно… И теперь ничто и никто не сможет оторвать их друг от друга, разъединить их. Как можно разделить дыхание? На вдох и выдох? Они неразделимы и в то же время – слившись воедино в какой-то мимолётный миг, снова расстаются и живут друг без друга…
Как мы с тобой, любимая.
Как ты и я.
…Он вздрогнул, очнулся, обвёл зал непонимающим взглядом. В полуметре от него стояла Кира и удивлённо смотрела на него.
- Что с тобой?
- Ничего, ничего, подожди, - пробормотал он, вглядываясь сквозь толпу в то место, где только что…
Ничего и никого не было.
Заплакать, что ли, от обиды? Как тому мальчику, что всё ещё жил в нём… Почему его оторвали от неё – безжалостно оторвали в тот самый миг, когда он уже перестал бояться, когда он уже был готов поверить?..
Застонать? Закричать? Вцепиться глазами в эту стену, скрытую теперь нарядными спинами, так, чтоб было не отодрать, так, чтоб она снова возникла перед ним?..
Бесполезно. Больше ничего не будет. Её не будет. Как не было вчера, позавчера и сегодня утром. Он может только беззвучно разговаривать с ней, может только в мыслях целовать её… Как вчера, позавчера и сегодня утром.
…Пойдём, присядем. Больным нельзя столько времени находиться на ногах…
- Да, действительно, зачем давать журналистам лишний повод для сплетен? – Кира растеряна, покорна – и в то же время где-то глубоко внутри полна решимости. Он смирилась с его болезнью, с причиной его болезни, и главная её теперь задача – вылечить его.
Его голос звучит устало:
- А ты считаешь, что то, что мы только что делали, называется «не давать повода для сплетен»?
Она молчит, смиренно молчит. Придёт новый день – будет новая порция микстуры… Она вылечит его. И он забудет о сломанных цветах навсегда.
------------------------------------------------------------------------
Последний раз редактировалось natally 30 май 2008, 14:04, всего редактировалось 1 раз.
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
Мы уже вот в Сумерках как-то мечтали о спонсоре для всего нашего фан-арта 
Но в русскоязычных странах такого нет, как я понимаю 
нет: Жданов и дуб....как у классика..
ElenaE, спасибо за дуб 
Твои зарисовочки - кружево из эмоций, открытое сердце, да не просто открытое - настежь распахнутое. Спасибо, очень здорово. Хрустальная грусть 
