…- Катюш, у тебя тоже скоро в жизни будет тяжёлый период, но появится женщина, которая тебе поможет… но и принесёт тебе огорчения…
- Амура, а может быть, это – Кира?
- Нет, не думаю… Я же сказала, что эта женщина только появится... А из-за Киры у Кати уже и так сколько было неприятностей!.. Это что-то новенькое…
Из Киева с надеждой…
Номер оказался на шестом этаже. Он бросил сумку на кровать и подошёл к окну. Это бьющее в глаза, заливающее зелёный город солнце как будто издевается над ним. Здесь ещё жарче, чем в предыдущих городах, а он всё никак не может снять свою кожаную куртку.
Он продрог до костей. Вымерзло всё, что только могло, до дна, до последней клетки. Когда человек так замерзает, он устаёт. И эта усталость лишает его последних сил. Лишает смысла.
В его жизни больше нет смысла, вот что страшно. Теперь, когда предстоит возвращение, уже можно подводить итоги. Несмотря на то, что внешне вроде бы всё хорошо, налажено и светит солнце. Нет раздирающей внутренности боли, нет острой тоски. И беспросветной тьмы – когда кажется, что ты умер, что тебя больше нет, в то время, как в тебя крепко вцепились чужие руки и вроде как тянут к свету.
Теперь ничего этого нет. Обладатели рук более-менее успокоены, в работе – ясность и двадцать второй этаж. Отец пожимает руку и смотрит без презрения, мама улыбается и радуется его мнимой жизнерадостности. Вечера не темны, ссадины и раны не стынут на морозе, да и самих ран и ссадин нет.
Так почему же по-прежнему так холодно и есть ясное понимание того, что некуда идти? Он мог врать себе тогда, зимой, он мог врать себе, когда работа на производстве действительно давала силы и хотя бы подобие нормальной жизни. Он врал себе даже тогда, когда она вернулась. Да-да, оглушённый и глупо обрадованный неожиданно свалившимся на него богатством, он мог позволить себе врать, что она не такая и он не такой.
Но ведь возвращение это было как взрыв звезды – ослепительный и беспощадный. Всё стало ярче и больней, и уже не получалось врать. Он больше этого не умел, не хватало сил. Он ясно почувствовал это там, у машины возле «Бон Аппетит», в тот самый момент, когда понял, что его правда ей не нужна, что она её не услышит. Выбора не осталось, он испытал и облегчение, и желание умереть.
Но теперь хотя бы было понятно, что больше он себя не обманет. Но как жить вот так, обнажённо?.. И, чтобы защититься хоть как-то, он сказал себе и ей, что хочет забыть.
И эта поездка была спасением. Хотя бы физически появилось направление, он ухватился за него, за то единственное, в чём была твёрдость. И поверил на одну ночь, что действительно попытается разобраться в своей жизни. И Киру убедил, потому что просто не мог сказать ей, что для него всё кончено. Она так хотела верить, что отступление возможно!.. И он оставил себе путь для отступления… а вдруг?
…И вот теперь, когда прошёл этот месяц, он стоит у окна в залитом солнцем гостиничном номере, как стоял у десятка окон до этого, и ясно понимает: разбираться не в чем. Он любит, и этого не изменить. Это и мука, и какая-то детская, ни с чем не сравнимая, радость, и тянущая, прочно прижившаяся где-то у сердца тоска. И руки всё так же болят, и губы сухи и неподвижны. Он не может обнять, не может… нет, не коснуться её кожи губами, об этом даже мечтать невозможно, - но хотя бы сказать ей… Сказать ей то, что она запретила говорить. Иссушила губы, зажала печатью: молчи… И он молчит. Молчит.
Повернулся резко, сорвал куртку, бросил на кровать. Как жить? Чем? Это солнце – насмешка…
И вот снова приходит на помощь телефон. Теперь уже с киевским номером… как обезболивающее, как короткий вдох всей грудью. И он бросается обратно к куртке, уже осторожно переворачивает её, нащупывая телефон в кармане.
- Слушаю!
- Андрей Палыч? Добрый день… Это Надежда Ткачук… Мне сказали, вы ждёте моего звонка…
- Да-да, Надежда, я очень рад. Я приехал на несколько дней, хотелось бы встретиться, поговорить. Если вас устроят наши условия, мы пригласим вас в Москву, вы ознакомитесь с компанией и примете окончательное решение…
- Ну что ж, Андрей Палыч…
- Просто Андрей.
- Ну что ж, Андрей, такой план меня вполне устраивает. Где вы остановились? Я могла бы прислать за вами машину…
- Нет, не нужно, у меня ещё несколько дел в городе. Если вы не против, я подъеду к вам… в три часа.
- Отлично. Договорились. Я сейчас дам распоряжение охране, вас пропустят, а в холле офиса встретит секретарь… До встречи!
…О, какие чарующие звуки, слова! «Секретарь», «офис», «договор»! Деловой, понятный язык, хотя бы на время забивающий крик его счастья и несчастья в одном флаконе. Дикий, ядовитый коктейль.
И взрывоопасный.
Стоп…
Закончившийся только что телефонный разговор стал сначала медленно, потом всё быстрее разматываться в памяти. Его имя… приветствие… Надежда… Голос! Это был очень приятный, очень нежный и молодой женский голос! Может быть, вот оно… спасение?!
Он стоял посреди номера, растерянный и побледневший, сосредоточенно сдвинув брови. Свыкался с этим оружием, которое судьба вкладывала ему в руки. Внезапно появившаяся цель сбивала с толку, но и воодушевляла. И ему уже не хотелось бродить по городу, лелеять свою тоску, как он собирался. Нет, не всё ещё кончено, и никаких путей для отступления не нужно. И самого отступления не нужно!
…А вдруг?
***
Дальше – больше.
С первого взгляда глаза в глаза, с первых же произнесённых слов стало понятно: это будет новая, никогда ещё не игранная игра. Не нужно сверкающих улыбок, разухабистых прыжков и ненавязчивых, как бы между прочим, объятий за плечи. Эта женщина – совсем другой тип. Искренняя, простосердечная. С ней и нужно вести себя так же – искренне и просто.
И сперва это не составляло никакого труда. Оказалось, что и с женщинами можно вести себя естественно, оставаясь самим собой. Да он и с мужчинами-то совсем недавно перестал играть, и эти открытия доставляли удовольствие. И вот теперь снова оказалось – можно просто разговаривать, гулять по городу, улыбаться своей собственной, а не чужой, как будто немножко позаимствованной улыбкой. Скука и пустота прошлой жизни вынуждали играть даже с теми, кто был рядом долгие годы, даже с близкими. И, постепенно переставая лукавить с ними, он открывал забрало и перед другими, новыми людьми…
Но не совсем, конечно. С этой Надеждой – чуть-чуть, на самом донышке, поселилась тайна. Тайна отогревала и давала силы. Она была источником тепла, о котором он мечтал совсем недавно, тем самым проводником, который мог вывести на свет. Истинный, единственно желанный свет.
Наверное, это стыдно. Наверное, недостойно. Но может же и он, в конце концов, что-нибудь предпринять?!..
…- Андрей, а вы скоро возвращаетесь в Москву?
Он смотрел на неё, и что-то внутри как будто подглядывало за ней – тихо, оценивающе. Но это было почти честное наблюдение, наблюдение, не причиняющее ей вреда… В Надежде была какая-то особенная грация – оставаясь неподвижной, она излучала еле уловимые импульсы. Как и положено любой надежде…
И волосы хороши, и глаза, и вся она какая-то умиротворённая, уютная. С ней спокойно и легко.
Помедлив немного, он ответил вопросом:
- Надя, а давайте на «ты»? Честное слово, в том, что мы на «вы», есть что-то неправильное...
Она просияла открытой, дружелюбной улыбкой.
- Давай… В общем-то, я и сама хотела предложить. Рядом с тобой я чувствую себя так, как будто знаю тебя много лет.
- То же самое, Надя.
Они помолчали, понимающе улыбаясь, словно закрепляя некий договор. Наконец она снова заговорила:
- Так когда ты возвращаешься в Москву?
- Как только закончу в Киеве все дела. Моя поездка по стране подошла к концу.
- О, по стране… И сколько же тебя не было дома?
- Месяц. Ровно месяц.
- Надеюсь, командировка была приятной?
Он улыбнулся загадочно перед тем, как ответить.
- В общем и целом – да. Но самое приятное – это, конечно, Киев.
- Понимаю… Это как последний рывок, когда точно знаешь, что скоро всё закончится…
- Ну, можно сказать и так. Но я не уверен, что так хорошо провёл бы время, если бы не познакомился с тобой…
- Спасибо, Андрей. Для меня это знакомство тоже стало приятной неожиданностью…
В гостиницу он возвращался, оживший и просветлённый. Надо же, бывает и так. Не испытывая к человеку симпатии как к женщине, можно по-настоящему ощущать всю силу её обаяния. Отдавать себе отчёт в том, что она может дать мужчине и что было бы, если бы… И, если они действительно подружатся, он проследит за тем, чтобы она не попала в руки к какому-нибудь проходимцу. Типа Малиновского. Да уж, в Москве ему придётся несладко, когда он будет оберегать её от этого дамского угодника…
Он заснул быстро и крепко, но, проснувшись под утро от привычно потянувшей в сердце тоски, долго решал для себя вопрос: честно ли то, что он делает. Не станет ли для Наденьки это ударом. И, несколько раз решив, что нет, затем засомневавшись и снова отбросив сомнения, - почувствовал, что всё-таки находится на правильном пути. Он всё повторял и повторял себе: помни не только о себе, помни об этой женщине… Даже оказавшись в ловушке, нужно оставаться человеком. Второго раза он себе не простит. И ОНА не простит, если поймёт, что он использовал Надежду…
Они проводили вместе целые дни, сближались всё больше. Это была тонкая грань, и со временем балансировать на ней стало стоить усилий. Но он как-то безошибочно чувствовал, когда и как можно ослабить, остановиться… Тем более, что Надя тоже, конечно, немного играла. И он прощал ей её маленькие хитрости, нивелируя их своими. Она гладила его руку – и в ответ он поглаживал её. Легонько, так, чтобы было понятно: это всего лишь игра. По крайней мере, пока; потом они объяснятся друг с другом.
И подспудно, исподволь он готовился к новой игре. Получится или нет, но он должен попробовать. Это шанс… пусть тонкая, слабая, но всё же ниточка, которая может распутать клубок. Маленький, колючий и бесконечно любимый клубочек, в который превратилась его Катя. Она вздрогнет, глаза распахнутся – и он увидит в ней ту, прежнюю Катю, которая не боялась своей любви.
Ведь только и нужно-то – перестать бояться любви. Они же всё равно будут вместе, обязательно будут вместе, как жить, если не ждать, не надеяться?..
И он ехал в Москву с над… с Надеждой…
|
):
Cпасибо большое, девочки! 