Скрипят качели
...Сначала были отец и Кира. Потом Малиновский. Потом Юлиана. И всем от него было что-то нужно, все чего-то требовали от него, все от него чего-то ждали. А ему бы остановиться. Побыть одному. Помолчать. Подумать. Помечтать.
А, да, ещё ведь была Катя... Эта ничего не требовала, ничего не ждала и мечтала только об одном: поскорее сбежать к своему Казанове. Она просачивалась, как вода, сквозь пальцы, оставляя их мокрыми от виски. На мгновение ему удалось задержать её в руках, и она уже перестала расплёскиваться, и даже согрела его ладони, - но тут снова ворвался внешний мир, и она опять вытекла из него – сначала наклонившись к полу за сумкой, потом проскользнув мимо отца и Киры за дверь.
И именно тем, что она ничего от него не хотела и вообще его не хотела, она тоже требовала от него ответных действий. И Малиновский подгонял его: давай, давай!, и отец подгонял его, напоминая о скором Совете и тем самым опять напоминая о Кате и её связи с компанией, и Кира подгоняла его, напоминая о скорой свадьбе и обиженно намекая на нечто более повседневное, что никак не могло свершиться и этим опять же напоминало ему о Кате и её связи… с ним самим.
Стоп. Вот здесь была бы остановка. Большая, серьёзная, требующая дополнительных разъяснений. Но это только в мечтах, это только то, что «могло бы быть, если бы не…» Если бы его не подгоняли, если бы дали ему остановиться. Но никто не давал, и опять всё начиналось сначала – скольжение мимо, мимо, видя и осмысливая только то, что на поверхности.
А на поверхности – угроза компании. Сначала скрытая, призрачная, для подстраховки ставшая причиной всей этой игры. А потом вдруг – разросшаяся, явная, обретшая плоть и кровь, вполне осязаемая и действительно опасная.
Это как в детстве. Родители привезли на дачу к своим друзьям, и он сидит на берегу реки, играет с подаренной дядей Юрой давней мечтой – дефицитной «модельной» машинкой (белоснежной, с настоящими, туго открывающимися дверками и даже маленьким стальным бампером) - и наслаждается всецелым обладанием. И хоть где-то там, за кустами, и маячит тень вечного врага – сына дяди Юры, но эта тень привычная, почти не опасная, почти сроднившаяся с ним, и душу переполняет уверенность, что машинка эта – навечно с ним и, если что, он сумеет отстоять её. И тут вдруг на такой прежде тихий и мирный берег врывается какой-то деревенский хулиган, грязный, задиристый, и заявляет, что машинка – его и он имеет на неё полное право. И начинает отбирать её, хватать своими грязными пальцами!.. Чем там всё дело кончилось? Разбитыми в кровь носами и такой приятной, почти интимной тяжестью своей собственности в крепко сжатом кулачке…
Что же теперь? Снова ввязываться в драку, чтобы защитить своё, отбить, показать права? Ну да, только теперь – предварительно разогнав кровь по жилам изрядным количеством виски, чтобы легче работали мускулы, затиснутые в дорогущие рубашку и пиджак.
Да, и ещё пальто. Ведь на улице зима. Ну, конечно, ведь она вчера со своим Рембо миловалась в ресторане – мирилась, видите ли, ну и, поздравляла, наверное, с праздничком. А потом он с гордым видом уселся в автомобиль ценой в состояние и укатил в неведомые дали. Как это она его у себя дома не оставила… спешил, наверное, машину в гараж поставить, а потом наверняка вернулся, не зря же она так отбивалась и домой спешила. Мириться ведь всегда так сладко…
Чёрт, как всё закипает внутри… Словно бы вслед за видением голого Зорькина на ней, и тоже голой, сразу же возникает другое видение – тот же Зорькин, только уже облачённый в костюм и галстук от Версаче, сидящий за президентским столом в «Зималетто». Словно бы… Стоп. Вот именно что «словно бы», «как будто бы», «если бы».
Болит скула. Лицо, обтёртое снегом, покрылось изморозью. Скрипят качели. Какие-то дурацкие, полуразвалившиеся, никому не нужные посреди зимы. Но драгоценные – потому что остановка. Долгожданная, на вес золота, почти приз, как и эта пощёчина. За что? Да за идиотство своё несусветное, за то, что вздумал драться за компанию, так же, как когда-то за игрушку. Дальше идти уже некуда, и кто-то, ранее равнодушно и снисходительно наблюдавший, не выдержал, решил вмешаться и – остановил.
Так вот в чём дело. Машинка-то оказалась с двойным дном, дрался-то не только из-за компании.. Зорькин в Версаче вызывается послушно следующим за Малиновским воображением искусственно! И, хоть рассудок и понимает, что угроза не призрачна, что она существует и представляет опасность, - эмоциям на это наплевать, и они спотыкаются об это первое видение и захлёбываются в нём! В видении, которое, несмотря на все запреты того же рассудка, то и дело всплывает перед глазами, всё больше наполняясь красками, обрастая всё новыми и новыми подробностями! Подробностями… Ничего ведь и придумывать не надо, и фантазировать не надо, вот ведь они - эти подробности, с готовностью, во всех своих мельчайших нюансах, предоставленные собственной памятью!..
Как много времени у неё ушло между первым и вторым, как много слёз она пролила, сколько дней, месяцев и даже лет не могла ни к кому приблизиться. Крепко, крепко зацепил её этот красавчик, этот рафинированный лимитчик, жиголо, скотина!.. Но, раз приблизившись к кому-то – а, мало ли их на свете, тех, к кому можно приблизиться, подумаешь, начальник, подумаешь, открытки, подарки, подумаешь, его свадьба под угрозой, с кем не бывает, - сорвалась с катушек и тут же, во врЕмя, заменив одну ночь на другую, начала развлекаться с третьим! А тебе, Жданов, звание – промежуточный вариант. Говорят, даже спортсмены считают самым позорным второе место, лучше уж третье, не та обида…
Обида. Вот правильное слово, не имеющее отношения ко всем этим играм в спасение компании. Обида за то, что пренебрегла, что бросила, что предпочла другого, заменила… Да мало ли можно найти слов, чтобы прикрыть одну простую правду: она разлюбила его, разлюбила!..
Как это возможно? А так: сначала женщина души в тебе не чает, смотрит на тебя, как на бога, ловит каждое твоё слово, стонет и задыхается в твоих руках так, что ты готов поверить в самую невозможную любовь… и вдруг – обрыв, и она уводит глаза, и начинает врать тебе, и начинает резко отвечать тебе, и однажды ты обнаруживаешь, что она уходит с другим, чтобы так же задыхаться под ним и восхищаться им. Теперь она любит его, а ты – забудь и живи так, как будто ничего не случилось. Обида? Ну, конечно, обида…
Но на этом ведь всё не кончается. Ты не глушишь эту обиду в себе, не смиряешься, не принимаешь всё это, как данность. Ты хочешь вернуть её, хочешь, чтобы она вспомнила, как это – быть только с тобой, хочешь опять увидеть её открытой и любящей…
И, Боже, как же ты этого хочешь! До того, что готов всё сломать и разрушить, готов спорить с чёртом, с дьяволом, с Милко и даже с женсоветом! Тебе наплевать на всё – пусть хоть весь мир во главе с отцом и Кирой зайдёт в кабинет, когда ты будешь подтверждать на неё свои права, лишь бы только опять почувствовать её тающей от любви в твоих руках, и так, что ты точно будешь знать – она любит только тебя и никакие другие руки её не интересуют.
Да ты экспонат, Жданов, тебя надо показывать в музее за большие деньги. Никаких денег не жалко на то, чтобы посмотреть на глупца и труса, который, дико и отчаянно ревнуя женщину целый месяц, всё это время говорил себе, что спасает компанию. Не приходило в голову, что она достойна ревности? Конечно, приходило, и не только в голову, но ведь признаться себе, ясно и чётко осознать это ни смелости, ни времени не хватило. А теперь – вынужденная тобою же презирать тебя, доведённая до отчаянной необходимости врезать тебе по морде, если ты по-хорошему и по-другому ничего не захотел понять, она уезжает с другим, и никаких твоих призрачных заслуг не хватит, чтобы догнать и вернуть её.
А завтра уже подключатся мозги, и хоть и с трудом, но всё же вернётся сознание объективной реальности, и ты уже волей-неволей действительно вспомнишь о том, что она и твоя компания связаны крепкими узами, и ты приползёшь к ней на коленях, умоляя дать тебе последний шанс и почувствовать, что ты ещё не всё окончательно угробил… И, если она сделает это, ты наконец-то поймёшь, с кем свела тебя судьба, ты утвердишь её на пьедестале, как когда-то она утвердила тебя, только твой пьедестал был шатким, сооружённым из папье-маше её любящими руками, а её будет прочным, настоящим и ничто не сможет поколебать его.
И ты снова будешь достойным выставляться в музее, потому что поймёшь это, только когда уже станет слишком поздно.
Небо. Тёмное февральское небо. Небо без звёзд. Они все – в его освещённой первым прозрением душе, они все – в его ставших лучистыми глазах, обращённых не к небу – а внутрь себя. И он почему-то уверен, что и она сейчас думает не о том, к кому он её ревнует, а о нём. И от этого его душа светится ещё ярче, готовясь принять в себя последний луч, который изменит всю его жизнь. Он отразится в ней и вернётся обратно. И снова направится к ней в надежде на отражение. И так – до бесконечности, и так – будет всегда…
Но пока - скрипят качели, и до всего этого ещё очень далеко.
-------------------------------------------------------------------------
|
Травка, Пчелка, так вы умеете поднять настроение! Одни смайлики чего стоят... Вот у меня к вам предложение: вы и напишите комедию... 
А есть ещё? 
не дал бог писательского таланта...... 
Сначала один,а потом -другой. 
Да и после "альтернативной" инструкции всё пойдёт не так, как в сериале, так что и предсвадебный период будет другим...
Он у тебя ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЙ!!!! 
